Ще малымъ я любывъ ходыты до Камьяиого. Такъ звалася нызька могыла на спуховастому взгирьи. На




Скачать 257.47 Kb.
НазваниеЩе малымъ я любывъ ходыты до Камьяиого. Такъ звалася нызька могыла на спуховастому взгирьи. На
Дата публикации23.07.2013
Размер257.47 Kb.
ТипДокументы
uchebilka.ru > Астрономия > Документы

спомынкы

Ще малымъ я любывъ ходыты до Камьяиого. Такъ звалася нызька могыла на спуховастому взгирьи. На цій могыли колысь було кладовыще, и тамъ стоявъ щс камьяный хрестъ, старый, сирый, ямкуватый. Наше село цростяглося вдовжъ болота но- ішдъ горою. По другый бикъ болота, ироты нашого села, стояло ще трое селъ,—одно велыке зъ трема церквамы, а двое такыхъ. якъ и наше. На болоти було два береговихъ островы, а ироты ихъ «Круглый лисъ», що здавався мени тоди велыкимъ справ- жнимъ лисомъ, хочъ его було не билыпъ десятынъ пьяты або шесты. ІІо болоту протикала невелычка ричка; а видь ней, якъ ланы павука, простяглыся струлскы. Стружкы и ричка зъ бокивъ позаросталы очеротоиъ та сытпягомъ, а на середыни, якъ шкура, рисъ ризакъ та де-ни-де латаття. Чыстовына на нашій ричци нона- далася зридка та й тамъ вкрывала іи ряска, и тилькы на колиии нидъ селомъ, що стояло якъ разъ супроты нашого, не було й ряскы, й ризаку, іто-пидъ берегомъ тилькы но-де-куды росло кѵ- іцамы латаття.

Выбижышъ було до Камьяиого,—свого села и одного чу­жого тилькы трошкы выдно, а двое чужыхъ стоялы, якъ на до- лони,—одно помижъ островамы, а друге нрямо черезъ болото, и видъ Камьяиого воны булы мовъ унызу; а я, здавалося. такъ высоко стою, особлыво—якъ злизу було на хрестъ та ще й стану на перехрести... Ажъ духъ забывае! Витеръ гуде въ ушахъ;

тонконогомъ, що рисъ коло Камьяиого, шелестыть... Чудово!... На пйвдеггь—болото, якъ въ теремку зъ селамы, а за болотомъ въ однимъ мисци круча, а по-надъ кручею лисъ: зъ ливого боку, на схидъ сонця, гора выщала, а на гори, надъ баюрою, стоить высока. «Руда могыла»; зъ другого боку, поручъ зъ болотомъ, Булатець зъ сумпымы вербамы на гребли; а на захидъ сонця— роздилъ, скилькы оісомъ скынешъ; а тамъ дали мріють горы Дыипрови, сыніють мовъ въ дощовій хмари; на пивничъ тежъ роздилъ зъ хуторамы,—зъ одного боку ажъ до соснового борѵ, що стоить чорпою стипою, а зъ другого—до спуховастого взгирья, но котрому сталы рядомъ могылы; а мижъ нымы сынила па чотыри углы насыпанная могыла «ІІидтороносовка» зъ коротень- кымъ валомъ до чумацькои дорогы. Тоди ще не оралы тихъ мо- гылъ, и на ихъ рисъ топконигъ, васылькы, чебрець, а зридка и шовкова трава.

Озырнешъ було кругомъ, повернется на Камышом у, пид- нимешъ рукы въ гору,—витеръ надме сорочку, якъ пузыръ... Гарпо, духъ забывав; у грудяхъ, коло серця, мовъ щось чудно залоскоче, а по тилу мовъ защемыть... Мовъ боязно стане. Сплыг- нешъ зъ хреста, покотышся качапомъ зъ гробокъ по тогіко- нози—и прутнепгь до-дому; ажъ острахъ, було, визьме,—мовъ женется хто.

ГІидрисъ,—а все-такы кращого мисця видь Камьяиого не знаходывъ я у ридпому сели. Прыйдешъ було зъ школы до дому та мерщій бижышъ довидаться до Камьяпого, чы но давнему тамъ гарно. А воно ще кращало; що року здавалося краще... И скилькы тамъ нережылось и передумалось па самоти—немолшо того росказаты, бо й сливъ таыкхъ немае, щобъ росказаты про те, що иншый разъ пережывешъ, передумаетъ... Хиба жъ молена росказаты словомъ про те, що иноди діется у души?

Любывъ я выходыты до Камьяного або тоди, якъ влее тем­нило, або жъ якъ сопце зовсимъ сидало за горы Диипрови, и досьшувавъ, покы стапе на свитъ благословыться, або й зовсимъ вже розевине... Небо чысте, мисяць еяе, а зиркы—-тилыш-що мыгтять: болото все вже въ копьякахъ, очереты гадюкою простяг- лыся, а. зъ-за очерету чыстовына на колини нидъ чужымъ селомъ, якъ скло, на мисяци блыщыть; березовый остривъ мовъ сміется. а Круглый лисъ сумуе. Заспулы села, не спляті. тилькы парубкы та дивчата. а поле—нибы шыльпотыть. Тутъ жыто половее, кра- суючысь на мисяци, колоскамы зтыха шелестыть. нибы сумуе. що серпъ его вже дожыда; а тамъ. дали, цила рука гречкы.— биліе вопа, якъ молоко; видтиль, якъ иноди витеръ нодыхне, за- ітахне медомъ. Мижъ гречкою но-де-куды баштаны чорніють, а у пасикахъ вихы бованіють и де-ни-де огныще блыщыть,—вечерю па- сишныкъ готуе... Дывышся,—а по гречци щось чорне поплывло. мовъ легенькый човенъ по води, все блыжче и скориліе, до жыта доплыва,. Зыркнешъ у гору. ажъ то маленька хмарка на мисяць ясный набига. Черезъ хвылыну мисяць пурнувъ у хмару, потем- нило, а навкругы ще яснише стало. Тіотимъ звидкиль не визь- мется витрець, буруномъ дыхне. по жытѵ пиде: захвылюется воію, зашелестыть, загомоныть... И знову тыхо у поли. А на селахъ вже спивы й регитъ почалысь. Тамъ гуртъ парубкивъ спивае: «гей, зъ-за горы та изъ-за кручы, та. рынлять возы йдучы»: у другимъ мисци: «чы це жъ тая крыныченька, що голубъ ку- ііався»; а десь дальше, на кинци чужого села, ледве чуты: «ой по гори, по гори вивчарь вивци зганяе, вивчарь вивци згапяе та й на хлопцивъ гукае».

А дивочый гуртъ спива: «ой тамъ за яркомъ брала дивка лёнъ, не вмила вьязаты». А у верболози, що рисъ геть до Бу- латця, чуты писшо: «маты жъ моя, маты жъ моя, маты моя мыла! Не дай мепе за рудого, бо я чорпобрыва». Звидусиль льются спивы. до купы мишаются; въ кручи и островахъ луна йде, у Круглимъ выгукуе, и далеко по полю ци спивы розлягаются. А то, мовъ змовлятся, замовкнуть, и все ущухне. тилысо десь далеко, у стинкахъ за горою, та въ дибривци луна озвется. У таку годыпу инколы, було, одынокый парубокъ затягие: «стоить яворъ падъ водою, въ воду похылывся; на козака пригодонька,—козакъ за- журывся». Усе мовъ іце дужче ущухне,—ни шелесне, ни теленыше нищо... Здается, и мисяць, и небо прислухаются, якъ стогне писня. Замовісне тіарубокъ, а нихто не почына своей писни,—

кожный нрислухается до свого серця, якъ во но защемило,— прыслухается, якъ душа зколыхиулася до самисепького дна. Иноди, нибы ш. одповидь на цю ниснго, у поли плугатарь чы ночлижныкъ заснива: «та нема гиршъ никому, якъ бурлаци мо­лодому». А тамъ, гляды, дивчына заснива голосомъ, котрый за серде хвата, душу твою иереверіте: «летыть галка черезъ балку, та летючы кряче; сыротына молоденыса важко, гирко плаче».

И знову тыхо, тилькы мисяць сие, а зори пибы засмут- піють,—нибы й ноны цей плачъ-писию чують и зъ нещаснымы у купи сумують... И не скоро иже иочнутся гуртови писпи: треба, іцобъ видь серця одлягло, щобъ душа хочъ трохы ѵтыхо- мырылась. Кож,гіа людына мовъ заниміе, уста сципыть щось. Треба, щобъ якьш-небудь гуртъ, де найбильше горёванцивъ, утявъ такой веселой, щобъ ажъ тило затремтило; тоди тилькы знову хвылямы нонлывуть нисни. А иноди транлялося,—у таку годыну надовго замовкалы спивы, та й гіустувашш нигде не чуть було... Хыба жъ такъ скоро розійшлысь но хатамъ засмучени плакучою тяж­кою ниснёю? Пи, розходытысь и не думалы... ІІарубкы и див- чата, мовъ змовывшысь, ниптлы пидъ березу, куды ихъ иотягло дуже уражене серце,—шідь тѵ березу, де горя багато вылива­лось,— на выгшгь за селомъ, де зходылысь дви дорогы,—селянська и полёва, и де въ самому рюкку, мижъ дорогамы, росла розхы- лыста плакуча береза, кущъ калыны и кущъ вышныкѵ. На цимь выгони пидъ березою наши селяне въ останпе прощалыся зъ тымъ, хто зовсимъ або надовго выходывъ зъ села. Тутъ въ останне прощалыся зъ лынійцями, переселепцямы, некрутамы. Валкою йшлы спиваючы ажь до березы и коло ней зупынялысь, въ останне выпывалы на. дорогу, и хто выряжавъ, звидциль вертався до-дому, а хто выряжався,—йшовъ дали. Зунынывшысь, селяне (•тоялы тутъ валкою, ажъ покы ти, хто выряжався, не поверталы на колини дорогы и не зныкалы за горбомь. Не одно серце надрывалось коло ціеи березы, и багато вона бачыла горя на своимъ довгимъ вику! Тутъ плакалы очи, рыдала тутъ писіш... Стара маты и вирпа дивчына па викы ховалы тутъ свои надіи. Отъ сюды-то иноди и сходылысь парубкы и дивчата. Зъ кинця села почынала вже плакаты ихъ писня. и довго потимъ іи чуты було зъ-пидъ березы!..

Стари люды росказувалы, що березу отутъ иосадыла засва­тана дивка Марьяна, котра потимъ, не диждавшысь мылого зъ иоскаливъ, пишла у черітыци. Давно те діялось. На сели тоди бувъ жвавый та моторный парубокъ Дмытро. Иты у москали не ого була черга, бо въ его бувъ тилькы одыпъ малый брать, зо­всимъ хлопець, а па сели чы мало було такыхъ хазяинивъ, що малы и по тры сыны; та такъ склалося, якъ часто и густо скла- дается па билимъ свити, що ему довелось опыпытысь у моска- ляхъ. На вси выгадкы Дмытро бувъ гострый, якъ брытва, и пи передъ кымъ не стоявъ. За це сильськи дукари па его узлылысь и похвалкы гналы, а випъ байдуже,—гулявъ, якъ рыба у води. «Треба пагулятысь,—винъ казавъ,—щобъ було за іцо згадувать лита молоди».

Гулявъ Дмытро, спивавъ, танцювавъ, ажъ чортамъ було нудно, а иноди штукарговавъ такъ, що й на цимъ свити де-кому нудыло и за серце жучыло. Дивчата коло его такъ и увывалысь, такъ и лыплы до его, та винъ мовъ и не прымичавъ ихъ, ажъ покы Марьяпа не вразыла его серця... ІІокохалысь вопы, поко- халысь щыро и вирно. И писля гречаныхъ жнывъ, Дмытро пи- шовъ зъ старостамы до Марьяпыпыхъ багышвъ. Стари, не зма- гаючысь довго, згодылыся виддать за его Марьяпу и почалы го- туватысь до весилля, котре положылы одгуяяты заразъ писля Кузьмы и Демьяна. Марьяныпъ батысо збирався пе абы-якъ вид- даты дочку, іге такъ, якъ кажуть, абы выпхнуты, а по хазяйськи: па Дмытра у ярмарку купывъ дви пари воливъ, корову и коняку, зробывъ два воловыхъ возы и одыпъ кинсышй,—настояще ха- зяйство готувавъ зятеви. На Кузьму й Демьяна треба бъ було ко- ровай бгаты, ажъ Марьяна заиедужала та такъ тяжко, що пихто не сподивався, щобъ вона й одужала. Дмытро перевився ни па що,—одна типь его зосталась. Але Марьяна очуняла. Уси зра- дилы. Весилля одклалы на-писля Риздвяныхъ святъ, та те Дмы- трови байдуже: випъ знову блыспувъ. Диждалы Мыколая,— Марьяпа спивала, якъ и перше: Дмытро заверховодывъ дужче.

нюкъ попередъ; а старый батько зъ радощивъ прывивъ зъ ярмарку пару добрыхъ вороныхъ коней. На цихъ коняхъ винъ сподивався одвезты молодыхъ до винця. а довелося одвезты нымы Дмытра на прыёмъ.

За тыждень передъ Риздвомъ объявылы некруцькый наборъ, и наше село повышіе було поставытъг одного некрута и одного нидставу до его. Некрутомъ назначылы иикчемнаго парубка.— жовпуватого, набокуватого, а пидставою—Дмытра.

Зразу уси сказалы, що не некрутови буть у москаляхъ, а. Дмытрови.

Усе село выряжало Дмытра. Зъ одного боку лавою йшлы хлопци, зъ другого—дивчата, а по середыпи жинкы та чоловикы, попереду и зъ-заду—дитвора и пидлиткы. Якъ сподивалысь, такъ и сталось: Дмытро не поверну вся зъ города,—его забрылы.

Диждавшысь весны, Марьяна посадыла березу на. тимъ мисци, де въ останне зъ мылымъ попрощалась, якъ зарученая, и сказала, іцо буде долсыдаты Дмытра, ажъ покы береза выросте выще дзви- ііыци. И ждала, та тилькы не диждалась Дмытра. Що зъ нымъ прыключылося, нихто певне не знавъ. Балакалы, що нибы винъ тикавъ зъ москаливъ, прыбигавъ у свое село, ховався у стинкахъ та по островахъ, не показуючысь людямъ на очи, а Марьяна носыла ему харчи, ажъ покы его піймалы и десь запроторылы. И шли казалы. що его вбыто на війпи, а де-яки плелы, що пидъ війну випъ заслужывъ охвыцера, ставъ паномъ и забувъ про Марьяну... Багато де-чого казалы, але нихто певпе не знавъ, де нодився Дмытро, а тилькы випъ пиколы не поверпувся до-дому. И чуткы про его не було. Марьяна, диждавшысь, покы береза іи выросла выще дзвипыци, а сама старитысь почала, пишла на прощу та й пострыглась у черпыци. Коло березы потимъ хтось носадывъ калыіту, вышли... А про тыхъ, кого вырядылы и хто бильшъ не верпувся зъ чужой краииы, почалы забуваты, може бъ и зовсимъ забулы, якъ бы береза не нагадувала про ихъ.

Така-то була ця береза, котра мапыла до себе колшого, кому хотилось плакать. Частенько доводилось мени зъ Камьяиого слу- хать, якъ плакала и стогнала писпя пидъ березою...

Вже хлошщ и дивчата було поросходятся сааты и все ущухне, тилькы думкы не вщухалы, довго не вщухалы... И засу- муешъ, и зрадіешъ, самъ себе було не розберешъ; забуваешъ. де сыдышъ, думкы чы зовсимъ зныкалы, чы ихъ такъ багато було. іцо ни жадной не схонышъ; а душа такъ и рвется, нибы хоче кудысь нолетиты,—ни то па небо, щобъ іге чуты цёго плачу й утыхомырыться,—ни то зализты у ти могылы, що поставалы ря- дамы по гори, щобъ знизнаты, чого воны такы сумни,—чы не видь ихъ и на свити такъ сумно... И плакать хочется, що лыха на свити багато, и радіешъ, що люды не вмерлы душею. Мовчать ними могылы, та писня багато намъ каже,—-та писпя, що витае надъ нымы нимымы, де, може, лежать ти, котри писню що склады и вперше епивалы на цимъ шырокимъ стену, де стилысы крови и слёзъ гарячыхъ розлылось. Слова и мелодія дихъ писень намъ голосно кажуть, яке щыре та гаряче серце былося у тихъ, хто вперше ироснивавъ ихъ, скилькы въ ихъ було художнёи тямы и смаку.

Чуешъ серцемъ, що й теперь ц,я мелодычна ішсня про- ганяе зъ головы не одну нечысту думку, скориняе не одно пе- чысте жадання и багато нарождав чыстыхъ и свитлыхъ, якъ Нетривня ничъ, думокъ и жадань. Ця мелодычна писня що-денно будыть людей, що-депно нагадуе имъ, що на свити може буты и есть де-що краще, нижъ що-денни клоноты, есть щось таке, безъ чого и сами оци клоноты роблятся безтолковою мукою. Стоячы коло Камьяиого, я вирывъ. що наша писня повынна породыты у людей чысти и добри ночуття и бажання, щыру и гарячу любовь правды іцо доіюможуть знайты ту теплу правду, не блыс- ісучу, «безъ каминю и золота», але дужу, котра не тилькы покажи людямь дорогу до тыхого счастя,—те жъ безъ «ка- мишо и золота», але святого счастя, никому нешкодлывого,— а ще и новеде ихь но такій дорози, по якій люды повыппи бъ иты и моглы бъ нройты. не штовхаючысь, не поныхаючысь и не топчучы одыпъ другого... Такъ сподивалося тоди, коло Камьяного, и здавалося легко дономогтыся такого щастя... Мени здавалося, що николы не погаспе у душахъ святый огонь, до- вику не замовкне згукъ святой правды. Скризь его чуты,—треба тилькы прыслухатысь. Чы мени тилькы такъ здавалося, вчува- лося,' чы воно такы й справди згукъ правды тоди скризь литавъ, та частише у душу людськую залитавъ и будывъ іи?.. Чы може жъ статысь, щобъ такъ спивалы згыдли, никчемешни люды?—я самъ себе пытавъ. Ни, хто вміе такъ спиваты, той ще мае въ души святый огонь...

Потимъ надовго довелось мени покынуты не тилькы ридне село, а й ридну краину. Чы мало довелося поблукаты писля того но свиту и довго не чуты риднои писни, риднои мовы. Одви- давъ и пустыни, де наносыть хучурганы писку, якъ снигу; по- бувавъ и на прехорошихъ, высокыхъ азіятцькыхъ горахъ, де, здается, и до Бога блыжче, та ни за що не зачепывся серцемъ, ни до чого воно не прылыпло. Прыдывляюсь було зъ горы, якъ сонце заходыть, а думка далеко вытае: згадуется, що на родыни сонце ще не заходыть, стоить надъ деревомъ; саме полудень. Спека мынулася, выльготнише стало, и. пополуднувавшы, по жвавивши, косари и гребци заспивалы, прыпыльновуючы до ро­боты, щобъ надолужыты те, чого не зробылы въ спеку... И за- думувався я, и вчувалысь мени косарськи писни, ввыжалось, якъ косы блыщать... Ось воны забряжчапы видъ мантачокъ... Мени вчувалось такъ, нибы це коло мене мантачять косы, нибы й самъ я зъ косою... А тамъ, де сино вже высохло, якъ печо- рыци. ростуть копыци, а дивчата та молодыци лементуются, пу- стують, спивають и метуть покосы, якъ мщлою. На горахъ вже добре смеркало, зори блыщалы, а я не прымичавъ того, а пры- дывлявся, якъ косари доходылы останнихъ ручокъ, гребци обгри- балы и вертилы останни копыци, щобъ до-дому мерщій йты, бо сонце зовсимъ сило, ватагы у сели и утята вже полетилы на ставокъ жыруваты... На городахъ въ казанкахъ вечерю варять косарямъ та гребцямъ...

Прыдывлявся, и думка боязно запытувала: чы скоро жъ настане той часъ, що ця святая праця стане шанобною, кожній людыни любязною, и перестане буты ганебною хлопською пра-

Томъ 77.—Май, 1902. 1—5 цею, видъ котрои усякый сыдкуется якъ-небудь одкараскатысь,— хочъ мошенствомъ, обманствоиъ, кривдою видъ ней одкрутытысь?.. Чы скоро намъ стане мылою порепана працёвана рука пахаря, а не мьяка, якъ шовкъ, обманщыцька, здырська?.. Мабуть, не одна ще ричка высохне, покы це буде,—нышкомъ одповидувавъ я самъ соби, и вертався зъ горы оглядившысь, що ни косаривъ, ни гребцивъ и блызько нема, а кругомъ стоялы хочъ и гарни, але чужи горы, котри й стоялы тилькы черезъ те, що вкрасты ихъ неможна... и непрацёвани рукы ихъ не можуть загребты.

Тыняючысь по тихъ степахъ та горахъ, де люды часто за- бувають, що воны люды, а не скотына, де воны пересталы вже соромытысь и того, чого соромылысь дома,—а не гуртъ чого, окримъ праци, воны соромылысь и дома,—я невидавъ, що діялось дома, на ридній краини, де думкою що денно вытавъ, де надія на счастя людськее зросла, и почавъ бувъ дубиты душею и ти- ломъ; але дождався часу йты до-дому, и зновъ душа зъ надіи ожыла, до неба очи пидняла.

Вертаючысь до-дому, я у дорози несподивано стрився зъ землякомъ. Разъ, зостановывшысь ночуваты коло поштарського станку, пидъ горою, пры заходи сонця пишовъ я трохы погу- ляты, зъ горы подывытысь, на самоти поличыты, чы скоро дома буду. Одійшовшы зъ верству видъ становыща, зійшовъ на спу- ховасту гору и сивъ гіроты сонця. Такъ гарно було. Степъ саме зазеленивъ и зацвивъ. Спека ще не почыналась, и степъ такый бувъ роскишный, пышный, свижый та молодый, выльготный ви- теръ такъ прыязно подыхавъ!.. Не можно було думаты, що черезъ мисяць або ще й скорише цей роскишный гарный степъ стане пустынею и не тилькы квиткы нигде не вгледишъ, а й свижои травыны не знайдешъ.

Не встыгъ я гараздъ надывытысь и надуматысь про домивку, якъ почулась зъ горы писня. Выще мене, трохы на узбичъ, хтось спивавъ... Я здрыгнувъ... Боже!., видкиль це ридна писня узялась на цій далекій чужій гори? Я прыслухався,—зъ горы на долыну лылася писня: «стоить гора высокая, а пидъ горою гай, зеленый гай, густесенькый, неначе справди рай». Я сыдивъ, якъ зачаро- ваный, прытаившы духъ... Опынывшысь отутъ, далеко видъ рид­нои стороны, хтось одспивувавъ свою молодисть... Теперь тилькы я згадавъ, що й моя молодисть проходыла; але я ще сподивався на ридній сторони дожываты молодисть такъ, щобъ було чымъ згадаты іи на старости литъ. Невже жъ вона пройшла и не вер­нется?—шпыгнуло мени у серци. Невже жъ вона поплывла за водою, якъ одирваный одъ дерева лыстокъ? Невже жъ и ридна краина прожыла свою молодисть, постарила, знемощила и вже не ожыве, не осыльніе?.. До цёго часу я про це не згадувавъ и не думавъ. Я вирувавъ та надіею жывъ; а писня нагадала мени про те, що може вже не вернутысь, и що надія моя марна.

Пишовшы туды, звидкиль писню було чуты, я знайшовъ молодого москаля. Винъ вже не спивавъ, а засмученый сыдивъ. похнюпывшы голову...

Трохы не всю ничъ мы просыдилы у купи. Винъ мени розсказувавъ багато де чого такого, видъ чого болило серце; та я розважавъ себе тимъ, що молода людына зъ.свижого горя пры- билыпуе. Вранни мы попрощалысь и розійшлысь: винъ зъ дому въ азіятчыну, а я—зъ азіятчыны до-дому. Винъ бувъ тяжко за­смученый, та й я вже не такъ радивъ. Сидаючы на пидводу, винъ сказавъ:

  • Боюсь, що вы не радитымете, що зъ азіятчыны повер­нетесь до-дому, и землякы не радитымуть, що вы повернулысь...

Прыйихавшы на первимъ тыжни Петривкы у свій побито­вый городъ, звидкиль до села було верстовъ 25, я зъ велыкою сылфо прымусывъ себе зиждаты, покы сонце стане надъ-вечоры, щобъ у ридне село прыйихаты у вечери, якъ смеркне, а. не въ день. Кожна хвылына дожыдання здавалася мени за цилисиньку годыну, и я насылу диждався полудня. За те якъ зрадивъ тоди, якъ сивъ на воза, щобъ йихать до-дому! Иидучы, мени здавалося, що я николы не дойиду до-дому. Кожну хвылыну я вдывлявся, чы не бованіе Марьянына береза, бо іи здалека було выдно... А бе­резы не выдно... Невже жъ ще далеко?.. Чы, може я забувъ, де вона повынна стояты? —допытувйвся самого себе. И прохавъ пид- водчыка скорише поганяты... Ажъ ось и колино нашои дорогы, це вже пидъ селомъ,—а де жъ береза?.. Іи не выдно було. ГІид- йихалы до выгонця—нема березы. Я злизъ зъ воза и пишовъ пишкы; прыйшовъ на рижокъ выгонця,—а тамъ ни березы, ни калыны, тилькы одломани стовбури сухихъ вышень стерчалы, а блыжче до дорогы стоявъ стовпъ зъ таблыцею, окрашеный сму- гамы, билымы и чорнымы, а мижъ нымы вузькымы червонымы. На таблыци було пропысано ймення села и скилькы въ ему лю­дей. Дежъ хочъ пень зъ березы?—пытавъ я самого себе, думаючы про те, якъ довго я не бувъ дома, що й береза устыгла всохнуты и слиду іи не стало. Ажъ роздывывсь—колы цей стовпъ зъ бе­резы зробдено: зпылылы іи, обтесалы, обмалювалы, прыбылы таблыцю, та такъ и зоставылы на корипи... Отъ розумни люды насталы, чы стари порозумнишалы и стародавни выгадкы повер- нулы на корысть соби! Мицный стовпъ зробылы... Цёго вже свыни не пидрыють зплоха... Потимъ уже я знавъ, що зъ калыны староста выпливъ соби ясла,—мабуть бы и ему впадало бъ йисты зъ ихъ,—а то стояла по пустому, прынажувала тилькы горобцивъ, що шкодылы соняшныкамъ. Черезъ те й вышныкъ сплюндрувалы, бо й винъ тилькы горобцивъ та хлопцивъ прынажувавъ; а за ягоды колысь дви жинкы погано полаялысь, и старости довелося ихъ судыты. Тилькы клопитъ бувъ зъ тымы выгадкамы, а корысти ніякисинькои. Чого воно въ старовыну не було зъ нымы ніякого клопоту,—про те селяне, мабуть, и не думалы.

Покы я роздывлявся на плюндрування, на сели заспивалы,— парубкы «чубарыкы чубрыкы», а дивчата верзлы якусь нисенит- ныцю зъ прысппвомъ: «рижте, ѣште больную грудь мою,—тоди узнаете, кого я люблю». У другимъ мисци парубкы, якъ неса- мовыти, горланылы: «восимъ дѣвокъ, одынъ я». Я скорише по- йихавъ у село: тяжко було дывытысь на плюндрування, гирко було на цимъ мисци, де зъ горя плакала й земля, слухаты писню, въ котріп що ни слово, то—ганьба на людське почуття. ІІрыйихавшы до двору, я знайшовъ нашу хату пусткою... Кругомъ ней росла кропыва та булыголовъ таки, що й вовкамъ можно було бъ сховатысь... Мабуть, правду спивавъ молодый москаль на азіятській гори,—подумавъ я... Теперъ, мабуть, въ азіятчыни частише будуть спиваты ридну писню, нижъ дома... На сели парубкы знову зазипалы: «Гоцъ калына, гоцъ малына!» а дивчата пройшлы повзъ двиръ, спиваючы романсъ зъ жыдивського постоя­лого двору: «Ваня, серце, ненаглядный, заглянь окомъ въ грудь мою, то увидшпъ и повирышъ, сколь тебе я ще люблю».

Тяжко стало. У грудяхъ мовъ щось порвалось и такъ забо- лило, защемило, мовъ писля того, якъ вырвешъ шматокъ жывого тила.

Забравшы зъ пидводы свое збижжя и покынувшы его пидъ хусткою, я мерщій пишовъ до Камьяного... Винъ стоявъ, якъ и перше, тилькы,—здалось мени,—мовъ поныжчавъ та почорнивъ видъ лышаю, що скризь его облипывъ. Мисяць прымеркавъ и ще темно було. Все було, якъ попередъ: и зори, и жыто, що вже половило и хвыли жытомъ по давнему ходылы; та не було давней хвыли, що колысь ходыла надъ Камьянымъ, надъ могыламы сумнымы, вже пооранымы, и надъ шырокимъ роздоломъ,—нема іи, бо не стало у людсышхъ душахъ тіеи сылы, що ганяла ти хвыли. Замисть писни, лынувъ безтолковый крыкъ, въ котримъ души не чуты было: не зъ души лылась ця писня, а зъ легкихъ, зъ горла,—не глыбше вона родылась. Пидтяло щось жыву сылу народней души, що людей людьмы робыла, одрывала иноди одъ земли, загадувала на небо позыраты. Нализлы видкилясь пидйидни, почалы грызты кориння нашого жыття, и черезъ те стала вьянуты и народня душа, одирвавшись видъ предкивськихъ завитивъ, видъ того грунту, на котримъ зросла народнисть. И знову згадавъ я молодого москаля и его писню на азіятській гори, и знову шпыгнуло мене въ серце: невже жъ мынулося и вже не вернется, якъ молодисть? Ни!—щось зъ глыбыны одповило. Моя и моихъ перевесныкивъ молодисть, може, и пройшла, зныкла у негоди и не вернется билыне; а молодисть народности повынна вернутысь. Це осинь іи прыйшла; теперишни люды, якъ лыстъ на дереви у осены, змарнилы, зныклы, одирвалысь видъ могучого и здорового дерева народности; але вернется весна и народнисть знову зацвите и чыстіи хвыли своей народней сылы знову ажъ до неба пошле... Воно такъ повынно буты, та тожъ колысь, а теперъ гирко слу- хатъ, тяжко дывытысь,—думалося мени пидъ Камьянымъ. А на сели, якъ навмысне, парубкы и дивчата гуртомъ заспивалы пере- кручену. зпоганену стародавню писню: «Одъ Кыива до Лубень, посіяла конопель». У цій писни теперъ багато бѵло соромного; а іи спивалы парубкы й дивкы укупи...

Мисяць давно вже свитывъ, та й винъ,—здалось мени,— мовъ плакавъ. ІІетривня ничъ коротка; скоро стало и на свитъ благословыться, а я сыдивъ пидъ Камьянымъ, радый, що на сели усе замовкло.

Трохы згодомъ на стежци, що лежала черезъ Камьяный, по йотрій селяне ходылы навпростець, выткнулысь люды зъ жыта. Я знявся и тежъ пишовъ стежкою. Люды, що йшлы ззаду мене, балакалы про якись свидкы. Я й до того йшовъ тыхою ходою, а потимъ пишовъ ще тыхше, и воны мене скоро догналы. Поздо- ровкалысъ и пишлы вкупи. Воны булы зъ шанькамы черезъ плечи,— значыть дорожни. Идучы, я й запытавъ ихъ, куды и чого воны йдуть такъ рано.

  • Бодай не казаты!—одказавъ одынъ зъ гурту.—Трохы погане зкоилось у нашимъ сели: на однимъ тыжни ажъ дви дивкы подушылы своихъ дитей. Одна закынула у ривъ коло га- мазея, а друга пидсунула одному чоловикови пидъ кули, на чу- жимъ кутку... Такъ оце теперъ мы и плуганымось до слидувателя у городъ. Разъ у село воны прыйиздылы, та два разы насъ тре- бовано у городъ, а це й у третье идемо, бодай нихто добрый не диждавъ ходыты... Хочъ бы вже якъ одкараскатысь до косовыци...

  • Це вперше таке дило зкоилось на вашимъ сели?

  • Ни, не вперше... прорывается по-де-куды... А вы кѵды йдете?

  • Мени треба у це село,—одказавъ я, повертаючы до села на выгинци, куды мы дійшлы у купи.

На схидъ сонця дуженько вже червонило, пташкы по-де- куды тёхкалы, на болоти бугай загувъ, у кошарахъ закашлялы овечкы, якъ проходывъ я по кутку до своей пусткы. У души въ мене тежъ пусткою віяло. Не сподивався я застаты такого на ридній краини. И розмалеваный стовпъ зъ Марьянынои бе­резы згадався мени, якъ пидступывъ я до пусткы, ужалывшы ливу руку объ кропыву пидъ прычилковимъ викномъ, де рисъ ко- лысь любыстокъ та пыжмо...

Е III.

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Ще малымъ я любывъ ходыты до Камьяиого. Такъ звалася нызька могыла на спуховастому взгирьи. На iconВоно все росте само-соби. Йому вже шостый, та якось такъ склалось,...
А про те дитей такъ багато на свити, и воно дее бачьіть, дывля- чысь, якъ пташка зъ клитки, на строкату юрму дитворы, що вы- сыпа...

Ще малымъ я любывъ ходыты до Камьяиого. Такъ звалася нызька могыла на спуховастому взгирьи. На iconТарахкотѳльцѳ (торохтѳльцѳ. торохтильцѳ)
Малымъ дитямъ дають его въ руку, то воны не тильки граются нымъ и радіють, шо воно торохтыть, а ще бе­руть его и въ ротъ соби, бо...

Ще малымъ я любывъ ходыты до Камьяиого. Такъ звалася нызька могыла на спуховастому взгирьи. На iconГербы получая, соединились и дружбу за­ключили, такъ и тѣ
Подшѣ, всякія чины и достоинства получали, и нынѣ изъ милости нашей получають *

Ще малымъ я любывъ ходыты до Камьяиого. Такъ звалася нызька могыла на спуховастому взгирьи. На iconЕмь всей переписки сь 1832 по 1852
Вотъ книга, отъ которой невозможно оторваться: такъ полна она занимательности и вмѣстѣ

Ще малымъ я любывъ ходыты до Камьяиого. Такъ звалася нызька могыла на спуховастому взгирьи. На iconИзъ воспоминапій польсваго шляхтича о
Фр. Ко- вальскаго, почему-то обойденнаго молчаніемъ какъ самимъ Ролле, такъ равно и его русскимъ пересказчикомъ

Ще малымъ я любывъ ходыты до Камьяиого. Такъ звалася нызька могыла на спуховастому взгирьи. На iconСтатьями о
Не говоримъ уже о томъ, что эта обширная ра­бота изложена такъ увлекательно, съ такой любовью къ дѣлу, что

Ще малымъ я любывъ ходыты до Камьяиого. Такъ звалася нызька могыла на спуховастому взгирьи. На iconЗаконъ о старозаимочныхъ
Прежде козаки имѣ.іи про- странныя общественны я земли, такъ называвшіяся вольницы, но онѣ всѣ почти перешли во владѣніе другихъ...

Ще малымъ я любывъ ходыты до Камьяиого. Такъ звалася нызька могыла на спуховастому взгирьи. На iconСтатья первая
...

Ще малымъ я любывъ ходыты до Камьяиого. Такъ звалася нызька могыла на спуховастому взгирьи. На iconЮжно-русскомъ искусствѣ и о
И стройная, гибкая линія церковныхъ куноловъ, такъ смѣло уходящая въ прозрачное синее небо, все чаще и чаще

Ще малымъ я любывъ ходыты до Камьяиого. Такъ звалася нызька могыла на спуховастому взгирьи. На iconОбщества и указывающія вопросы
«отчетѣ о дѣятельности харьковскаго историко филологическаго общества», такъ и въ тѣхъ изслѣдованілхъ и матеріалахъ, которые составлнютъ...


Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница