Семь чудес « крушити книжкові супермаркети міцними рухами». Что бывает после фестиваля




НазваниеСемь чудес « крушити книжкові супермаркети міцними рухами». Что бывает после фестиваля
страница1/16
Дата публикации27.04.2013
Размер2.16 Mb.
ТипДокументы
uchebilka.ru > История > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16
Бытовые неудобства и удивительные приключения

(Малая энциклопедия психических отклонений и сексуальных девиаций)

Часть 1. Семь чудес

1. «...крушити книжкові супермаркети міцними рухами». Что бывает после фестиваля.


Наблюдение: человек заходит в книжный супермаркет. Заходит, долго бродит между стеллажами, ничего не покупает. Берёт в руки книги. Берёт в руки хорошие книги, давно знакомые, третий год собирается купить какую-то и прочитать. Этому ничто не мешает, человек покупает иногда книги, но другие, случайные, часто плохие.

У человека по книжному проложены свои маршруты: маршрут для любопытства, маршрут для скуки, маршрут для горя, маршрут времениs. Человек тащит книги с полок за обложки, пробует пальцами на цвет, открывает случайно, морщится, улыбается, ставит обратно, забирает с собой.

Теперь допустим: человек огорчён, растерян, обессилел. Все обложки становятся одинаковыми, наугад вытащенный с полки текст на вкус как бумага, запаха не имеет. Тем не менее, человек не уходит.

Можно предположить, что человек огорчён из-за одного события, которое произошло, происходило в совсем другом городе. Это мог быть некий фестиваль, музыкальный фестиваль, непрерывный гиперджаз на несколько дней подряд. Человек не поехал: он не очень любит музыку, он её не понимает, у него не было денег, времени, он побоялся. Или же, скажем, не хотел быть чужим.

А потом в блоге, дневнике, онлайн-дневнике одной хорошей девочки он прочитал, что она там выступала, на этом фестивале. Нет, она не написала, как она выступала, она написала, что и с кем пила и о чём смеялась до и после, как по вечерам не могли найти комнат на всех и спали вповалку, не спали, разговаривали, пили, смеялись.

Потом человек нашёл фотографии выступления девочки, в других уже дневниках, и какое-то мутное видео, и ещё больше снимков про гуляющих по городу, спорящих в дыму, только проснувшихся, настраивающих инструменты людей. Человек понимает, что все эти люди обнимались, были родные, обменялись ненужными адресами и телефонами, были вместе.

Теперь человек охвачен чувством утраты, потери, пропущенной жизни. В книжном супермаркете его руки очень хотят сбросить, разбросать книги, но как бы и не из-за девочки, которую зовут, наугад, Соня. Не из-за неё совершенно.
^ Уточнение: Соня. Музыка, о музыка, музыка. Какая музыка, к чертям? Если некто с сумрачным ликом орет в два микрофона, а скрипки и виолончели, электрогитары и электронное пик-пик-уиуууууу, трубы и саксофоны за его спиной раскаляются до полного отсутствия звука, этот выход за пределы слышимости в пределы чувстуемости грудной клеткой; если люди вокруг танцуют под то, под что невозможно танцевать, если они здорово танцуют; если падают границы личного интимного пространства, если обнять незнакомого человека и на два голоса выорать знакомый текст; если хлебать говеное вино из той, купленной перед входом, картонной пачки, допить ее или потерять, и откуда-то получить бутылку с коньяком (которую НИКТО не смог бы пронести мимо жлобов-охранников); если узнавать смену групп на сцене только по мурашкам пробегающим по позвоночнику от затылка до копчика, пот и слёзы промачивают толпу как весенний ливень, знакомые давно растерялись, но у всех незнакомых вокруг любимые лица — все это не считая собственного выхода на сцену, люби меня небо — и все переходит границы слышимости и обращается в музыку, о музыку, музыку, пиздец, пиздец, пиздец, убейте меня, любите меня, но как же я хочу писать все заканчивается концерт, последняя группа, последняя песня, ууууу, как я ору, как хочу писать, суки, они еще выходят на бис, кажется вот прямо сейчас, прямо в толпе — всё равно же все теплые и мокрые, но и толпа уже редеет и я не настолько, я просто пою, кричу, я танцую, я вижу музыку — вот это гиперджаз.

И вижу издалека — никто из случайных сестричек — ни моя флейтистка, ни те, с кем вчера пила в общаге, ни даже пара совсем незнакомых соратниц по толькочтошным танцам и крику — не смог по-другому, не смог сбежать во время кульминации и теперь образовывает веселое Ссущее Братство под внешней стенкой этого огромного ДК, и в темноте мы видим только друг друга, а остальная десятитысячная толпу, принадлежащая к нашему славному братству, присутствует только журчанием, нас не возьмет никакая милиция — посмотрела бы я, как они справятся с десятью тысячами ошалевших от гиперджаза «хулиганов» и запихают всех в свои бобики.

Вот что я люблю — это интимное священнодействие в темноте, со случайными хмельными соратницами — десяток милых лиц, десяток голых задниц, дружное хоровое журчание, одна рука придерживает юбку на поясе или джинсы с трусами у коленок, другая передает последнюю бутылку местого портвейна, но пить все равно невозможно — бесконечно смеемся, перебиваем друг друга про музыку «а как оно!» — «о! да я вообще!» — «ну я даже блин не думала!» — «а вы-то, Сонька, вы-то как пели!» — я буду писать бесконечно, я не хочу чтобы это заканичалось, эта струя течет как жизнь моя, кружится бутылка, кружицца небо, и я опрокидываюсь назад — спиной, затылком, голым беззащитным телом — падаю, проваливаюсь сквозь несколько дней и измерений, падаю из чужого, фестивального — обратно в свой город.

* * *

У человека нет никаких шансов узнать всё это. Девочка Соня так думает, но никогда не пишет так в свой блог, дневник, онлайн-дневник, в него другое пишет.

Поэтому, продолжая наблюдение: вместо того, чтобы узнать про условную Соню хоть что-то, человек узнаёт только одно — руки нужны только для того, чтобы разрушать ровные ряды книг.

Будет только одна попытка, никакой возможности порепетировать, и человеку совершенно непонятно — как он мог бы делать это?

Этот конкретный человек может оказаться достаточно умён, чтобы понимать: есть ровно один уместный способ разрушать что-либо. И только одна попытка.

Логические рассуждения помочь не могут. Что тут придумаешь логически? Кряхтя и кривясь, наклонять эти огромные шкафы, чтобы книги сыпались водопадиком: шкафы плотно прислонены, возможно и прикреплены, к стенам. Сметать книги влево-вправо, сбрасывая, как посуду со стола в пошлом рок-клипе: тома вбиты в полки со зверской плотностью, почти исключающей возможность даже и вытащить заинтересовавший, не говоря — сметать. Вытянуть руки в узкий промежуток между книгами и следующей полкой, зацепить и дёрнуть весь ряд себе на ботинки: извлечь затычку из неизвестность здешних глубин, наверняка обжитых тараканами, клопами, доисторическими ящерами.

Вот именно эта неуверенность и может помешать человеку разрушать, уничтожать. Неуверенность относится не только и не столько к какому-то конкретному книжному супермаркету, конкретному дню, сколько — вообще неуверенность. Именно и только неуверенность, вовсе не стремление к сохранению белизны и чистоты листов, гладкости обложек или цельности чьей-нибудь там души. Сохранение цельности, чистоты — задача не такая интересная. Цельность, чистоту, можно найти потом, когда всё закончится. Найти где-нибудь в другом месте.

Человек бережно, злобно перебирает в памяти: не только Соня. В том смысле, что не только дневник, записи девочки Сони сегодня состояли из фестивальных обрывков: как назло, были и другие. Одну, к примеру, звали Асей, поэтому у неё про тот же фестиваль какие-то другие вещи написаны, плюс множество [плохих/хороших] фотографий. А написано такое, что например она кажется самой маленькой точкой: поехала обычным зрителем, наблюдателем, оттого так достоверна. Девочка Ася, или не девочка, может быть женщина, в другом городе оставила сына и вот раз в год позволила себе фестиваль.
^ Уточнение: Ася. Я — поехала. Как-то так уж сложилось, что все ехали, хотели, старались, целый год готовились: «Фестиваль гиперджаза в [таком-то городе]» — а я ни старалась, ни готовилась, ни даже кажется хотела, просто это волна эмпатии и симпатии к комически-серьезным этим гипермузыкантам, комически-влюбленным в свою музыку, музыку, о музыку, ни слова о текстах, тексты себя исчерпали, и все их чудесные аллитерации и игра фонем лишь опора мелодий, невидимая основа гиперджаза — все что осталось, когда стихи умерли и разложились на отдельные слова, когда все музыкальные течения развернулись спиной вперед, заново переживая то и это, занудное и мертвое; когда не осталось больше ни музыки, ни стихов — остался гиперджаз. Последние времена.

Мир их любит, вот что. И поэтому я — поехала, как бы отдохнуть, как бы за компанию с полузнакомыми хорошими. Туда, где их любит мир и все складывается само — поехала ловить за хвост свою маленькую удачу. «Молодец, отлично съездила. Больше никогда так не делай, пожалуйста».

Они говорили: «Люби меня, небо!» И у него просто не оставалось выбора: то, что они делают для неба, немного больше всего, что оно хоть когда-нибудь соберется сделать для них. Но тут прихожу я, вся скромная, веселая, безмятежная — как надо, стою немного в сторонке, как бы не при делах: «Послушай, полюби и меня тоже, а? Я не умею так петь, и никогда не сумею, но мне нравится слушать их, и я понимаю их шутки, и пью то же вино, и подхватываю их тайные мысли, помню всех в лицо и по именам и... в конце концов, я тоже здесь, я такая маленькая, что тебе, сложно?» Ты — не маленькая, серьезно отвечает небо. А потом опрокидывается на спину, с облегчением закрывает глаза и издает механическое звонкое «Мммама!»

«Отлично съездила, нечего сказать. Совсем-присовсем нечего сказать. Мать твою за ногу.» Зато — изучила карту того города, разложенную вдоль маршрутов трамвая (будущего трамвая: рельсы уже проложены, а ни остановок, ни вагонов пока нет — зато ноябрь проще всего преодолеть, прыгая по шпалам из одного района в другой). Зато алкоголиков, распиздяев и недоумков, гениальных музыкантов пяти окрестных стран, запомнила не только по именам и в лицо, но и с расстояния двести метров могу узнать в спину. А к половине — могу приезжать погостить или навсегда, если всерьез принять их заверения. И еще — вот, пожалуйста, диплом в рамочке «За бесценную помощь в организации фестиваля», невиданное дело для постороннего, вроде бы, человека. Бесценную — главным образом значит «Ася, ты где?» и «Ася, у нас проблемка», «разбуди Грабека», «найди флейтистку», «разберись, где там звукачи» в любое время суток — и вплоть до дежурной шутки «сообщить по Аське», к третьему дню известной уже каждому организатору, администратору, участнику, технику, кажется, каждому зрителю даже.

«Никогда больше так не делай» — вот что надо бы не забыть: «И если захочешь, чтобы нечто тебя любило, учти — тебе придется это усыновить». И, пожалуйста, не пробуй больше усыновить все небо, даже в масштабах одного провинциального города. Хлопотно, а радости немного.

Вранье. Много радости. И бесконечное количество любви. Такое огромное, что адресной книжке телефона все прочие жизни бесследно теряются. Эти десятки номеров я не стану стирать, хоть и вряд ли когда-нибудь нажму зеленую трубочку над одним из них.

«Grabek» (Сашка Грабек, постоянно где-то теряющийся чешский мальчик, гиперджазпанк невиданной силы, ни слова по-русски, трогательно-подростковый случайный секс на пледе, брошенном на пол)

...

«Главный» (жесткий саркастик Жданов, самый организаторский организатор, на секунду обнявший где-то на лестнице, через 10 минут после закрытия фестиваля, и по его плечам под ноги стекла и жесткость и контроль, и стало ему — пятьдесят)

...

«Псих2» (немая флейтистка, сумрачный улыбчивый гений из неведомого города, самая большая удача фестиваля — откуда-то мне нашлась за час до выступления группы с дикой нехваткой вменяемых музыкантов; отстраненная чужачка, на прощание погладившая по щеке — только меня, и так легко, что можно было не заметить)

...

И «Соня», она же «Псих1» (резервный номер) нежный монстр с нечеловеческим голосом, не выпускающий бутылку вина из прекрасных лапок, моя нежданная судьба; для ее-то несуществующей, но прекрасной группы «Оркестр ohcysP» я нашла сумасшедшую флейтистку.

...

И музыка, музыка, о музыка.

«Ни-ког-да больше» — я напоминаю себе: «в следующем году — тоже в ноябре».

* * *

Но и это человеку совершенно недоступно — понятно, да? Та же история: Ася пишет в дневнике совсем другое, Ася фотографирует не то, что видит. Чтобы не вникнуть в это, человек может уже занервничать, как-то так истерически задёргаться в поиске, делать глупости: звонить например уже каким-то знакомым, расчитывая на их внезапный ответ-подсказку, если, не здороваясь, спросить («Чего-чего? / А зачем тебе? это ты рассказ такой пишешь? / Нужен огонь. / Берёшь топор... / Да просто уронить пару шкафов» могут например отвечать человеческие знакомые, если задавать им тот же вопрос).

А глупость это всё потому, что никогда нельзя знать, кто тебя слушает, когда говоришь по мобильному. К этим неприличным маленьким штучкам должно бы прилагать личную телефонную будку, поле глушения звуков, что-то такое. Иначе же: кто-то из продавцов-консультантов мог уже наблюдать, а после этого разговора вовсе двинуть уверенно к заметному [ей] человеку.

Сомневаться не приходится: бритая налысо брюнетка, даже бритая налысо — брюнетка, с металлическими шариками под нижней губой и над левой бровью, в форменной оранжевой блузе — маленькая агрессивная — не станет сомневаться. Человек может ещё и топтаться нерешительно, оформлять это дурацкое решение, но уже она здесь: ВАМ ЧЕМ-НИБУДЬ ПОМОЧЬ? Прекрасный ребенок, обученный убивать: скажи, ты ведь не продавец, и никакой не консультант, ты замаскированная элитная охрана. Ведь неуверенный бычок у входа даже не двинулся в сторону происходящего странного?

«Я запомню тебя, бритоголовый ребенок; я тебя непременно найду» — вот так может думать в этих случаях, шагает сквозь книжный стеллаж, проходит его насквозь и выходит из-под душа голым и уже чистым; голым же и проходит в единственную комнату — носит на руках эту одежду, подобранную с пола ванной, пропитанную запахом книг и взглядом девочки-продавца. Маленькие полезные умения такого рода, никому никогда не вредят, пусть человеку и обидно [в некоторой степени, уже позже] за неразрешённую ситуацию.

Человек может, к примеру, просто бояться неловкости, несуразности, глупого положения, неловкого обмена репликами, смерти. Ещё в таком уродливом мрачном отчаянии мучительны даже знакомые, незнакомые же хуже. Ещё хуже незнакомые с настолько запоминающимися лицами, какая-нибудь бритая налысо девочка, что теперь будет приходить ночью и молча смотреть, как бы не говоря: ЧЕМ я могу вам помочь? Особенно в таком уродливом отчаянии.

В таком уродливом человек включает ноутбук, не в силах смотреть. Не в силах работать, не удержаться: съесть ещё, ещё этих сладких фестивальных фоток да выпить ядовитой отравляющей чужой радости места-где-его-не-было. Ни работа, её сегодняшний объём, ни мировые новости политики, экономики, культуры, ни электронные книги, ни обновления порносайтов не стали бы приводить человека в такое тёмное глубокое но не сильное возбуждение: сидит на полу, не одетый, голый, иногда член сжимает в руке. Ничего, ничего, просто бережно перебирает улов — обновления дневников, поиск в блогах по заданным словам, новые подтверждения, фото, описания, фото, видео, Соню человек уже узнаёт даже на размытых видео, снятых издалека, читает про описанные Асей группы, или, например, ищет что-то про ещё одну, чью жизнь начал исследовать лишь недавно, про неё имя неизвестно.

Её можно условно назвать Т, про неё непонятно пока, какой привкус, вкусовая добавка, наполнитель у её истории. Но, судя по всем, человек уже добавил её к своей коллекции, наблюдает, читает дневник: та понятно пишет про гиперджаз, про фестиваль, про все музыкальные музыкантские зачем, так понятно, что человек уже это — гиперджаз, всю его атональную разрушительность — начинает считать привкусом её жизни. Именно её, а не Сониной, например.
^ Уточнение: Таня. — Зато теперь я знаю, как тебя зовут. А значит, имею над тобой тайную власть! — сделал комически-злобное лицо (по-крайней мере, изнутри оно выглядело именно таким). Скептически ухмыльнулась, и тогда поспешно добавил: если, конечно, это твое истинное имя, — её ухмылка стала шире и превратилась в дружелюбно-заговорщическую.

Вот, значит, как в их мире знакомились. Значит, можно было полгода таскаться за бессмысленной этой женщиной, зазубрить как экзамен жесты и привычки, впечатать в память форму сосков и половых губ, узнавать все её трусы. Значит, можно было угадывать всё, что она требует от мира, приносить это в зубах, как песик-душка, как верный, но глуповатый оруженосец при этой Флейтистке Печального образа. Можно вот все это — и лишь потом, в чужом вертящемся и опрокинутом городе, на вокзале, за секунду до отправления, от её давних, другой жизни, знакомых услышать это их: счастливо, Танюша! возвращайся.

Танюша значит. Татьяна, Танька. Припезденная моя аутистка, нимфоманка по случаю, Флейтистка Образа не Столько печального, сколько шизофренического. Очень, очень жаль, что любимым родителям не пришло в голову назвать меня Александром, не то славная была бы парочка: Танька-Hot и Санька-Панса.

Город, мерно постукивая колесами за окном, постепенно отъехал: как навсегда. Эта смотела странно, изучающе, выжидательно — разбиралась, не получил ли я и верно, узнавши имя, над нею тайную власть. Но это я был — главный противник тайн, моя власть над ней зижделась на простых и нескрываемых фактах: на том, что именно у меня в одном кармане был единственный ключ от её дома, а в другом — паспорта и билеты; на том, что именно я единственный человек в мире, знавший, какого цвета на ней трусы (голубые узкие х/б, в мелкую синюю ромашку); на том, в конце концов, что именно в моей сумка был наш сыр, и банка оливок, и хлеб, и вино, и какие-то рогалики, и даже термос — термос, ебануться, словно я ей был не я, и даже не туповатый оруженосец, а клуша-бабушка.

А вот и нет, никакой власти у меня над Этой не было, потому что свои сигареты она всегда носила сама, и это всё, что для нее было очевидно важно — только мелкая противная привычка. Точно так же как и для меня была важна только она — мелкая, противная привычка. Вовсе неполезная ни для здоровья, ни для чего. Так что и поплелся в тамбур за Этой, вытаскивающей на ходу сигарету из пачки (в пачке осталось еще три, но несколько ещё пачек распиханы по её карманам: без чего никогда не выходит; может без трусов, без обуви, без слов, без умывания и причесывания, без меня может запросто). Совершенно, абсолютно, космически пустой плацкартный вагон, проводника последний раз видели на платформе, попутчиков — ноль, и как бы и не предполагалось: во всех почти отделениях отсутствовали даже матрасы и занавески, удивительно, что не содрано покрытие с полок, стекла в окнах на месте. Космически пустой вагон неуверенно стоял, подрагивал, переваливался, топтался на месте, и уверенно неслась за окном тьма, фонари, пригороды, провода: парсеки ж/д космоса, не приспособленные для белковой жизни. «Ты моя дурная привычка» — так я подал огонь, не опалив ей брови и отказался от сигареты: «омерзительная и убийственная». «Если я еще и закурю, у меня лопнут легкие». Улыбнулась: поверила.

«Очень уж пустой поезд», — говорил я ещё, и сам про это думал, и рукой проводил вдоль ее волос, как гладил. А к волосам не прикасался: нельзя, «представь», говорил, «что мы сели в него в разных вагонах. Я в первый, а ты в последний, или наоборот, и потом идем по поезду, пытаясь найти хоть одного живого человека — и никого, никого, никого, пустота, открытый космос, воздуха ещё максимум на пять часов, и то при условии, что этот гроб герметичен». Она смотрела очень внимательно на движения своей сигареты, а сигарету держала так, чтобы взгляд всегда уходил мимо меня: на ярко-красный инородный огнетушитель, в треснутое стекло окна. Но зато никогда не уходила, и даже не переступала ногами, пока я не договорю, сколько бы сигарет не приходилось истребить: «Но вот, в вагоне номер» — номер какой? пусть двенадцать, — «номер 12, в тамбуре, мы встречаемся — незнакомые — и ты закуриваешь, а я — нет, и оба думаем: “ну, слава богу. слава богу.”, и молчим, а он, такой же пустой, с иссякающим воздухом, все несется». Вот это самое страшное и есть, подумал я в который раз: если Эта заговорит сейчас. Ни Эта, ни одна другая никогда не смогла бы сказать мне ничего, что было бы круче этого ненавистного её молчания. Но даже если она и хотела — не успела все равно: в очередном прыжке космовагона качнулась как бы случайно, так, что головой слегка прикоснулась к моему плечу, и не откачнулась обратно, игнорируя законы инерции. И тогда я коротко, почти зло, вымолился про себя. Это значит — теперь можно было обнять, будет улыбаться, будет тереться мягкой щекой, может поплакать или посмеяться, шизофреничка, нимфоманка, Танька-Hot, не отстранится до утра, через час снимет джинсы, нырнет в чистую плацкартную постель, манной небесной просыпавшейся на единственных пассажиров призрачного вагона, и присев рядом на её полку, незаметно можно будет сунуть руку под простыню, под голубые её трусы (как бы скрываясь от попутчиков, хотя в этом вагоне мы могли трахнуться стоя, посреди коридора, с криками и ударам головой об окружающие предметы), а она заведет тихонько обычную свою бессловесную песенку, и кончит на высокой ноте, почти похожей на стон. И не скажет ни слова.

Так и вышло.

* * *

Тут можно даже не упоминать уже, по-видимому, что человеку совершенно невозможно догадаться, что все его сведения о превесёлой жизни девушки Т, о её точном понимании гиперджаза, своего места в музыке, о её друзьях — они вообще почти все выдуманы. Что дневник за Т ведёт некий неназванный персонаж, мужского пола, в «дневнике Т» появляющийся намёками, так что даже непонятно, одна она или с кем-то (но это и оттого, что непонятно и самому персонажу).

Обобщая, можно сказать, что человек в целом раскидывает свои сети довольно широко, и о нескольких полуреальных, далёких, странно увлекательных персонажах собирает каждую крупицу — из длинных и коротких текстов вылавливает намёки на привычки, особенности, пристрастия, перверсии. Каждое фото сохраняет. Следит, наполняет картину их жизни подробностями, и как будто хоть некоторых-то из них уже знает не хуже родных-и-близких.

Обобщая ещё шире, можно уверенно сказать, что человек заблуждается об этом знании в десяти случаях из десяти. Дополнительные доказательства будут предоставлены ниже.

* * *

Жизнь человека, его поведение и привычки и повседневные занятия достаточно прозрачны. В тот день, когда он может заставить себя оторваться от наблюдения, подсматривания, он может переключиться на работу. Можно предположить, что при таком безнадёжном ощущении упущенного праздника человек не станет делать ничего полезного. С другой стороны, в таком предположении можно и ошибиться (впадая в ту же человеческую ошибку, когда из известной части жизни/поведения делаются предположения обо всём остальном). Например, могут быть такие варианты:

а) если человек ещё некоторое время продолжает свои штудии, настроение его постепенно улучшается: при такой глубине исследования ощущение сопричастности настолько же вероятно, как и отчаяние от несопричастности;

б) на разных стадиях дурного настроения работа может сделаться отвратительной, но может — и приемлемым медитативным способом приведения сознания в состояние покоя;

в) некие способы приведения себя в более приемлемое состояние духа могут быть использованы предварительно, до начала работы;

г) нельзя исключать и того варианта, что человек просто заставит себя делать нечто, т.к. в ближайшее время предстоит сдача проекта либо какой-то его части (о сущности же выполняемого проекта будет сообщено впоследствии: она имеет некоторое отношение к рассматриваемой ситуации).

Так или иначе, всё это продолжается умеренно долго, поскольку ближе к вечеру человека обычно посещает Джа [бог в растафарианской религии, после интеграции её с поп-культурой стойко ассоциирующийся с употреблением марихуаны]. Джа приносит лёгкое пиво в больших количествах — на себя, человека, и с некоторым запасом на случай других гостей; приносит соответствующее количество солёного мусора в качестве закуски; так же, по дополнительной просьбе, может приносить хлеб, консервы, овощи, колбасу, сыр, сметану, яйца, сырое либо копчёное мясо — за всё это человек, впрочем, отдаёт деньги.

Когда Джа в действительно хорошем настроении, солёного мусора он не приносит, а готовит закуску своими руками (другое дело, что это возможно только в присутствии Тени Джа, потому что сам он ленив достаточно, чтобы этими руками не чистить картошку и не резать, к примеру, овощи). Закуски Джа разнообразны, сложносоставны и просты в приготовлении, как правило, из множества измельчённых ингридиентов, поджаренных или притушенных по необходимости и смешанных с большим количеством соли и сушёных трав наугад.

Именно под рукодельные закуски, начиная с их приготовления, человеку комфортнее всего делиться с Джа своими исследованиями, которые, в конечном итоге, последним всегда трактуются как «исследования себя». Не обращая специального внимания на Тень, человек разворачивает перед собеседником цепочки цитат и рефлексий.

О Соне может быть сказано как о существе, сознательно и обаятельно культивирующем собственную странность, изящное тело совмещающем с резкостью движений, резкость движений — с нежными сложными текстами, сложные тексты — с отчаянным криком, отчаянный крик — с отчаянной же музыкальностью речи, и так далее, и так всё. «Она наверняка может присесть пописать прямо посреди улицы, наверняка любит сидеть на полу и на подоконниках, и время от времени уходит в совершенно психическое состояние, никому снаружи непонятное. вряд ли можно по-настоящему разобраться, где она берёт слова и мелодии»

— человеком Соня характеризиуется примерно так. Собственно, так она охарактеризована уже давно, для Джа тут нет ничего нового, после фестиваля человек скорее попытается объяснить про эту новенькую, эту «т» непонятого назначения и звучания. Объяснять про неё не получается, получается объяснять про себя. «Что в ней такого? Дело в том, что многие из них отделены, скрыты гиперджазом — совершенно нельзя понять, как это делается, нельзя даже рассмотреть своё внутреннее ухо, которое умеет это слышать. И всё время кажется, что собираешь о них только неважное, вторичное, рассматриваешь пыль вокруг пирамиды, а самой пирамиды даже не видишь.»

«А эта, ну, вот, флейтистка — она открыта. Она, не то чтобы, открыта просто: она активно открывается. Как, знаешь, женщина, которая не просто раздвигает ноги, а руками под колени их поднимает, чтобы всё совсем открылось — мы говорили о таком ощущении, да? Вот она только тем и занята, что ищет слово, слова, чтобы подхватить их под колени и раскрыть свою музыку. Нет, я же дурак, я дурак, я всё равно не пойму, как четыре соло-гитары, играющие вразнобой, могут сплетаться в такое, но она даёт почувствовать это её собственным внутренним ухом. Не знаю, продолжая ту же метафору — как если бы нашлась женщина, которая смогла бы понятно объяснить, что это: как в неё входит, входит, раздвигает, наполняет, двигается, касается. Вообще невозможно понять. Вообще невозможно.»

«Она просто пишет как слушает, или как играет, или как трахается (да, ну да, „как трахается“ она тоже про музыку, не про тело пишет), и меня разрывает просто.»

«Ещё не всё там читал, отложил. Теперь узнавать про неё, какая она, откуда взялась, как живёт. Надо её изучить, да, теперь и её тоже изучить. Сколько лет, где живёт, кем работает, что любит, как выглядит голой.» («Про них про всех надо знать, как они выглядят голыми» — так уже давно говорилось.)

Джа всегда внимательно слушает человека, на его нездоровую страсть к жизни невидимых относится сочувственно-неодобрительно. Джа склонен считать себя великим дзенским учителем, это так и есть в трёх из восьми возможных смыслов. Одно из странных последствий: привычка Джа к верчению в руках продолговатых предметов, ложек, карандашей, барабанных палочек, отвёрток. Любой из этих предметов может и будет использован в качестве обязательной для учителя дзенской палки, удар по голове для просветления. В принципе, из знакомых с этой привычкой один только человек продолжает вести с Джа долгие беседы (если не считать Тени, но это отдельное понятие).

Джа, безусловно, понимает, зачем можно хотеть знать всё о жизни постороннего человека, видеть голым этого человека и изучить его привычки. Он так и говорит «конечно, я понимаю», а понимание в слова не облекает, такое соглашение. Другое дело, что такой род близости-к-никому, такое грубое стремление, какое овладевает человеком, устроено неверно, ущербно, печально.

Не стоит волноваться за человека, с ним бывало и бывает всякое, из множества его состояний такое — не лучший и не худший вариант. Джа всегда говорит о другом. «О тех существах, которые всё же где-то есть и чем-то заняты». «Пока ты насильно натягиваешь на них воображаемый вариант жизни, глупые выводы из глупых дневников». «Одеваешь их в маленькие подобия своих демонов». «Выдумываешь их». «Тебя просили?»

А человек, конечно, несогласен, конечно, удручён. Человек, конечно, убеждён, что знаком со всеми своими демонами, превзошёл их и уж точно не стал бы на чужие, посторонние, сладкие, близкие жизни этих демонов спускать. При этом человек возражать не будет, у Джа в руках шумовка, она достаточно длинна, чтобы достать до головы человека через стол. Непонятно, что неприятнее: получить по голове шумовкой или немедленно после этого испытать-таки просветление, прошлые удары Джа к этому так и не привели, но гарантий нет. Нет гарантий и касательно демонов, человеку придётся учесть и это.

Натомiсть [укр.: зато-и-вместо], Джа в некоторых случаях может заинтересоваться чем-то вроде упомянутого случая в супермаркете, но не книгами и не супермаркетом, а свидетелями, учатниками, людьми, Джа интересуется только людьми. Сцена искушения: с ухмылкой змия Джа подбрасывает человеку чудовищно соблазнительную идею, зацепку, повод — искать теперь бритую, искать не вживую, дневник в онлайне, фотохостинг, личный сайт. Пресоблазнительная идея, объект, наблюдаемый с двух сторон одновременно, знать, что она пишет о своей работе, о психах, уходящих сквозь стеллажи и оставляющих след мокрой босой ноги, только один. Зацепок нет, нет следов, неизвестно ни имя, ни условно-возможное прозвание бритоголовой, человек задумывается, сомневается, отчаивается, Джа начинает рассказывать другую историю.

В продолжение истории Джа может рассказать о новой работе, работает водителем бульдозера, бульдозер в бригаде на сносе зданий. Игнорирует дураков-коллег и странную зарплату, увлечён только и исключительно кайфом разрушения, не манией разрушения, а манией созидания, пустых мест, пустырей, свободного пространства. Пустоты единственный интерес Джа, кроме людей.

Человек давно привык к Джа, к его визитам и заморочкам, к его стряпне и телегам, к его ударам и рассуждениям. Джа уходит, забирает свою Тень, до того, как закроется метро, значит, до полуночи.

По паспорту-то он, естественно, вовсе не Джа.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Семь чудес « крушити книжкові супермаркети міцними рухами». Что бывает после фестиваля iconДавным-давно на берегу Средиземного моря, в Древней Греции, когда...
«семь чудес света». Так называли самые удивительные и прекрасные сооружения, построенные в разных государствах. Родители рассказывали...

Семь чудес « крушити книжкові супермаркети міцними рухами». Что бывает после фестиваля iconРеферат скачан с сайта allreferat wow ua
Семь чудес света – это семь памятников, созданных мастерами наиболее развитых и культурных стран древности. Каждый из них воплотил...

Семь чудес « крушити книжкові супермаркети міцними рухами». Что бывает после фестиваля iconРемонт скутера общий принцип поиска неисправности
«чудес не бывает». Необходимо всегда помнить, что если при поиске неисправности и ремонте скутера выясняется, что есть искра, есть...

Семь чудес « крушити книжкові супермаркети міцними рухами». Что бывает после фестиваля iconОна бывает разной бывает, зажигательна, бывает весела еще бывает...
Дрезден – Амстердам Брюссель Гент Роттердам – Делфт – Гаага – Заансе Сханс – Волендам Утрехт Хамельн

Семь чудес « крушити книжкові супермаркети міцними рухами». Что бывает после фестиваля iconТема 13 Ремень безопасности инвестора
Начинающему инвестору нужно помнить, что любая возможность больше заработать одновременно означает и риск больше потерять. Мы ведь...

Семь чудес « крушити книжкові супермаркети міцними рухами». Что бывает после фестиваля iconРеферат скачан с сайта allreferat wow ua
Александра Македонского и рождения эллинизма, позволял любознательному путешественнику обозреть все семь чудес максимум за несколько...

Семь чудес « крушити книжкові супермаркети міцними рухами». Что бывает после фестиваля iconО, находчивость великая вещь! Как-то мне случилось одним выстрелом...
О, находчивость – великая вещь! Как-то мне случилось одним выстрелом подстрелить семь куропаток. После этого даже враги мои не могли...

Семь чудес « крушити книжкові супермаркети міцними рухами». Что бывает после фестиваля iconУрок игра «Семь бед один ответ».
Оборудование: сборник загадок о живой природе, фишки красного цвета, семь кеглей, обозначающих семь игровых дорожек, карточки с названиями...

Семь чудес « крушити книжкові супермаркети міцними рухами». Что бывает после фестиваля iconСергей Анатольевич Мусский 100 великих чудес техники 100 великих SpellCheck: Chububu, 2007
Лучшие достижения человеческой цивилизации могут вызывать только восхищение могуществом разума человека и искусными деяниями человеческих...

Семь чудес « крушити книжкові супермаркети міцними рухами». Что бывает после фестиваля iconИсландия семь чудес исландии копенгаген Рейкьявик
Авиаперелёт Киев-Копенгаген. Трансфер в отель (самостоятельно). Ночлег в Копенгагене. Свободное время в Копенгагене


Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница


don