Владимир Березин Путевые знаки Серия «Вселенная Метро 2033» №01




НазваниеВладимир Березин Путевые знаки Серия «Вселенная Метро 2033» №01
страница5/18
Дата публикации01.03.2013
Размер2.44 Mb.
ТипДокументы
uchebilka.ru > Астрономия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18

– Старший группы ко мне, остальные на месте.

Математик вышел вперёд, был обыскан и изучен какими-то приборами, в одном из которых я узнал дозиметр, а другой так и остался загадкой. Математик ответил на какие-то неслышные нам вопросы, был, видимо, признан годным и пропущен. Потом настала и наша очередь.

Станция "Площадь Победы" лежала перед нами, и я чувствовал себя Колумбом, достигшим Америки. Ну ладно, сбавил я, одним из членов Колумбова экипажа. Однако я знал, что много лет назад этого берега достиг мой отец, и надеялся его найти. Я не очень в это верил головой и, скорее, верил сердцем.
Мы прошли вторую зону контроля, и путь нам преградил офицер. Причём не просто офицер, а капитан третьего ранга. Форма у него была старенькая и, как я заметил, самопальная то есть здесь шили себе мундиры сами, а не пользовались старыми запасами. Видать, много было тут этих военнослужащих бесконечного особого периода. Кап-три поднял руку, на которой была красная повязка ажурного:

– Только с оружием в санитарную зону нельзя.

– То есть как?

– У нас тут госпиталь, и на территорию госпиталя с оружием нельзя. Оружие вы можете сдать в камеру хранения.

Мы покрутили головами: весомости словам кап-три придавали два матроса с автоматами наперевес, и у меня было подозрение, что это только те, что вышли на свет. А из тёмных углов в нас целят куда больше.

– Есть сдать оружие, – вдруг наигранно весело сказал Математик.

Мы пошли в камеру хранения, которая оказалась чем-то вроде гардероба. Только гардеробщик был в форме угрюмый мужик в пятнистой форме. Я чуть не засмеялся, когда он действительно внёс наши имена в книгу и выдал пластиковые номерки с тиснением, у меня было предчувствие, что на них будет выдавлено что-то вроде "Театр юного зрителя", но там оказалась непонятная аббревиатура ВМА. Наши стволы встали в ружейную пирамиду, и за ними захлопнулась металлическая дверь. Кап-три сменился с поста и повёл нас к начальнику охраны. Нас вели довольно долго. И я успел обнаружить, что станция эта огромная, с рационально использованными тупиками и помещениями, с аккуратными надписями и названиями, написанными под трафарет тем самым шрифтом, который бывает только у военных.

И ещё меня удивил специфический медицинский запах. Этот запах приходил не из тоннеля, он пришёл из детства. Что-то пробуждали в памяти эти запахи "Площади Ленина": поликлинику, очередь к врачу. Разгадка была проста: станцией управляли не просто военные, а военные медики.

Меня всё больше и больше радовала эта станция. В моём детстве военных принято было ругать за тупость, а тут я видел оборотную сторону внешне бессмысленных действий. Вот, к примеру, те же номерки: ты получил этот кусок пластмассы в руку и вспомнил о другой жизни, жизни до Катаклизма. И вот ты ощутил, что есть пространство, где поддерживается порядок, где есть правила, а не анархия драки всех против всех в обесточенном тоннеле.

Нас представили какому-то начальству. Оно, чтобы не терять лица, не стало нас расспрашивать. Всех москвичей поместили в карантинный бокс и придирчиво осмотрели.

Там я впервые увидел электронные измерители степени мутации, которые в просторечии звались "мутометры", а ещё больше подивился тому, что у Математика оказался точно такой же. Только у военных медиков это были большие коробки в зелёных, несколько облезших корпусах, а у Математика гладкий изящный прибор в чёрном пластике.

Впрочем, мы оказались достойными доверия, хотя нас и допросил контрразведчик больше для формы, чем подозревая в нас врагов. После этого мы расположились в боксе за станцией и устроили себе лежбища из наших собственных ящиков. Так получилось, что Математик и Мирзо сразу сбежали куда-то по своим делам, перетирая что-то с местным начальством, а мы с Владимиром Павловичем отдувались за всех.

Серьёзные военврачи расспрашивали нас, как своих пациентов, только не о болях и недомоганиях, а о жизни в Москве.

Оказалось, что мы не первые, кто добрался до северной столицы, но именно на "Площадь Ленина" последний москвич попал лет пятнадцать назад. Я почувствовал странное доверие к этим приютившим пас людям, и действительно рассказывал про московское Метро подробно и долго. При этих разговорах я заметил за Собой странное желание приукрасить нашу жизнь, выставить москвичей в выгодном свете, будто и не было у нас войн и бессмысленных убийств. И даже мои рассказы о мутантах выходили какими-то чересчур весёлыми. Про нас прут, а мы крепчаем, как говорил начальник станции "Сокол", когда на станциях Ганзы начали кампанию против свинины, чтобы сбить цену.

Наконец мы притомились окончательно и уснули точно в соответствии с внутренним армейским распорядком. На второй день повторилось ровно то же самое, а наши хозяева так и не появились. Одно хорошо, предусмотрительный Математик выдал нам массу полезных вещей на обмен. Теперь я понял, зачем все эти ящики, которые мы тащили: Математик, как запасливый купец, оплачивал экспедицию полезными вещами. А в качестве полезных вещей выступали патроны, таблетки и ещё бог весть что. Мы были похожи на туземцев, которые собрали проданные белыми колонизаторами бусы, зеркала и ножи и начали снова впаривать их купцам в качестве платы теперь уже за их гостеприимство. Я разговорился с одним военврачом, капитаном первого ранга, что занимался защитой "Площади Победы" от биологической опасности, то есть от мутантов с поверхности. Меня заинтересовало удивительно доходчивое объяснение, отчего возникали дельта-мутации. Военврач говорил, что в какой-то момент программа развития сбоит, и живое существо превращается в один из тех видов, которые он должен пройти в утробе матери. Поэтому птица превращается в своего предшественника протоптицу. Поэтому и возникает похожее на птеродактилей отродье. А вот человек, который должен был внутри матери пройти стадии букашки, рыбы, зверька, обезьяны и чего-то там ещё, вдруг срывается с одной из этих стадий в сторону.

Правда, это не объясняло других дельта-мутаций. Вот появление у нас Библиотекарей или Кондуктора в Петербурге. Я впервые слышал о каком-то Кондукторе и навострил уши. Оказалось, что Кондуктором прозвали странного мутанта, который по внешности был похож на кондуктора. Был он существом совершенно не изученным, и никто, к примеру, не знал, действительно ли он носит на голове фуражку, или это просто такая странная форма головы. Собственно, прозвище Кондуктор это существо получило и за внешний вид, и за то, что появлялось оно неожиданно, из ничего.

Не было никаких примет, по которым можно было предсказать появление Кондуктора, ни одной, кроме того, что ты вылез на поверхность. Ты вылез на поверхность, а стало быть, живёшь без билета.

Кто-то видел, как Кондуктор подходит к своей жертве, и даже на большом расстоянии, а свидетельств людей, что находились на малом расстоянии, просто не было, так вот, даже на большом расстоянии человек начинал ощущать отчаяние и панический страх. Причём это был страх перед каким-то страшным и неотвратимым наказанием. Выжившие говорили, что в этот момент они много и обильно потели, мгновенно теряя несколько килограммов веса.

Я сразу вспомнил свои сны, ставшие для меня второй реальностью, и то, что одежда на мне после этих трипов была такая, что прямо выжимай.

Итак, тех, к кому подходил Кондуктор, после этого вовсе никто не видел, а исчезновение тел порождало совсем трагические слухи. Причём трагичность мешалась с глуповатыми народными верованиями. В частности, говорили, что Кондуктор это просто смерть, которую теперь обострённо воспринимают на поверхности, и что теперь персональный страшный суд происходит, так сказать, не отходя от кассы. Была идея о том, что Кондуктор это просто монстр с гипнотическими способностями, который сразу подавляет волю, но работает не персонально, а по площадям. Это тоже было по-своему логично, но не объясняло, как и зачем он выходит на охоту.

– Кондуктора даже Блокадники опасаются, заключил каперанг. А уж круче Блокадников у нас никого нет.

Я решил поддержать разговор о мутантах и вспомнил про ту стаю, которую мы встретили сразу по приземлении:

– Собаки у вас странные. Стайные…

– Погодите, товарищ, – каперанг оживился, как-то нехорошо он оживился и тут же кликнул другого офицера:

– Губайловский, они видели собак.

– Точно? Прямо здесь видели? Далеко от входа?

Я отвечал, что в двух шагах, но меня всё равно попросили показать на карте. Я показал, и оба офицера нахмурились.

– Значит, они стали переходить через мост. Дайте, мы вам объясним. Видите ли, товарищ, это так называемые павловские собаки. Была легенда, мы полагаем, что это только легенда, которая рассказывает о том, что в Институте физиологии имени Павлова жили экспериментальные собаки…

– Музейные, вмешался тот, кого называли Губайловский.

Это был морской офицер, только в меньших чинах, с аккуратной бородкой.

– И вот после Катастрофы…

Я уже понял, что в этом городе называют Катастрофой то, что мы называли Катаклизмом, тоже, впрочем, никогда не употребляя слов "война" или "нападение".

– И вот после Катастрофы эти собаки разбрелись по Петроградской стороне и живут теперь несколькими стаями. Сама по себе стая бродячих собак это уже неприятно, но обнаружилось, что у них общие условные рефлексы. То есть не общее сознание, а именно общее рефлекторное поведение. Когда вы контактировали со стаей, не было ли каких громких звуков, не стреляли ли вы?

Я ответил, что нет.

Это вас и спасло. Дело в том, что по разрозненной информации, которой мы располагаем, при резком звуке скрежете или автоматной очереди у этих собак просыпается аппетит. То есть они лезут напролом и бросаются на одну цель, что попала в поле зрения стаи. Их можно убивать, косить автоматными очередями всё без толку. Этот рефлекс оказывается сильнее инстинкта самосохранения. Почему он коллективный, совершенно непонятно. Да и в том, что это собаки из Института физиологии, я тоже очень сомневаюсь. Но название павловских собак укрепилось за ними очень давно, и ничего тут не поделаешь. Но павловские собаки это ничто по сравнению с тем, что рассказывают про Чёрного Пса.

– Очередная легенда?

– Ничего себе легенда. То есть, конечно, легенда, но очень давняя. Поговаривают, что живёт где-то Чёрный Пёс Петербург. Пёс Петербург очень странное существо: габариты его в разных описаниях колеблются от размера обыкновенной собаки до небольшой лошади. Я думаю, что давняя легенда наложилась на реального мутанта, может быть, даже и не пса вовсе. В общем, это не стайное, в отличие от павловских собак, животное, но очень умное.

– Ну так жрёт, стало быть?

– Жрёт.

– Значит, как у всех, никакой мистики.

– Мистики вообще в мире нет. Но Пёс Петербург опасен даже на расстоянии, когда на кого-то падает его тень. Согласно легенде, когда тень этого пса, которого ещё называли Всем-псам-пёс, падала на дом, то и дом приходил в запустение и люди в нём чахли. Остряки говорят, что не тень падала, а это такой эвфемизм того, что Чёрный Пёс Петербург метил дом, попросту задирал ногу, но острить по этому поводу у нас всех отучили. Что-то подобное происходит и сейчас: мы сначала думали, что это просто мощное излучение, разрушающее клетки, а потом решили не умножать смыслов. Вон на "Автово" даже водяную лошадь видели, что это обсуждать, Всё равно мы отсюда не видим, что там на самом деле.

– Водяную лошадь? Бегемота?! А что там на "Автово"?

– На "Автово" сумасшедший дом. Или был сумасшедший дом но с этой станцией вовсе ничего до конца не поймёшь. Только перед "Автово" ещё и "Кировский завод", а там есть "Кировская бригада", с которой не шути. Они безо всяких псов порвут, как Тузик грелку.

Губайловский довольно толково рассказывал мне, как и что устроено в подземном Петербурге. А были в нём несколько подземных городов и десятки автономно живущих станций.

Гигантский город был под Смольным с ответвлениями в сторону Большого дома и огромных подземных убежищ. Был торговый город на Сенной-Садовой, довольно бестолковый, это в терминологии Губайловского звучало как непонятно кем и нечётко управляемый. Был полувоенный город на "Площади Восстания" на базе бункеров и штаба МЧС и был технократический город на "Техноложке". Весь этот подземный мир был почти как московский. Так, да не так. Немного другие здесь были порядки, несколько другая интонация. Лексические различия: катастрофа и катаклизм, поребрик и бордюр, булка и батон все эти нюансы никуда не делись. Только понимать, что они существуют, было некому. Москвичей в этом городе давно не видали. Губайловский, впрочем, говорил, что экспедиции в Москву регулярно отправлялись, да ни одна не вернулась. Люди с "Техноложки" построили передатчик с антенной на поверхности, но случился локальный конфликт, передатчик пожгли, и снова всё остановилось. Логика жизни подталкивала два города к контакту, да только он отодвигался, будто злой рок довлел над расстоянием, что их разделяло.

Впрочем, была и смешная история на юге, кажется в "Купчино", возникла утопическая коммуна, которая, используя старую технику, стала рыть тоннель в направлении Москвы. Это был проект почище сталинских планов переустройства географии, и чем он закончился, Губайловский не знал, связь с утопистами прервалась. Возможно, их постигла участь всех утопических коммун.
Появился Математик со своим оруженосцем и долго совещался с начальством. О чём-то они там договорились, но не ведомо, о чём. Потом Математика перепоручили уже известному мне Губайловскому. Начальник подсунул ему раскрытый гроссбух, в котором была воспроизведена записка. Я, пользуясь тем, что меня никто не отгонял, прочитал текст через плечо Рубайловского. Это был телефон какой-то Лены, адрес, несколько непонятных слов, видимо, относившихся к какому-то Ваське.

Кажется, Математик был похож на меня: он тоже искал кого-то, очень для себя важного. Может быть, это сестра? Или мать? А Васька брат?

Губайловский улыбнулся мне, видимо, я забылся и задал последний вопрос вслух.
– Добраться по тоннелям через центр у вас не получится. Максимум, куда вы дойдёте, так это до "Чернышевской". В центре там у нас вооруженное противостояние. Стыдно сказать, почти война. Вам придётся добраться до "Горьковской", что там сейчас, я не знаю. Её долго ремонтировали, и вряд ли там вам помогут, но попробуйте. Тогда доберётесь до "Невского" и "Гостинки", а оттуда дойдёте куда-нибудь. Скорее всего, там и обнаружите концы вашей Мены. Копию карты мы вам сделаем. Губайловский поправил форменный галстук, задумался, а потом, видимо, сдержавшись, ничего не сказал. Но всё же военврачи обещали нам помочь, судя по всему, у них был какой-то интерес, который сочетался с интересом Математика. Да впрочем, откуда мне знать? Мы с Владимиром Павловичем могли только гадать о механизме, в котором крутились эти шестерёнки. Нас несло по земле, и пока мы были живы. А уж у меня-то была своя цель, о которой я старался не болтать. О ней догадывался только Владимир Павлович, да и ему болтать было не с руки. Мы прожили на станции три дня, и я подружился с Губайновским. Мы стали на ты, и я большую часть времени проводил в его лаборатории.

– Слушай, а вот что за засада со свиньями? – как-то спросил я его.

– Засада очень простая. Мы изучали дельта-мутации и удивились тому, что происходит со свиньями, они начинают поступать коллективно. Они и раньше-то были животными очень умными и к тому же социальными, а тут мы начали обнаруживать у них коллективное мышление. У нас есть один биолог, так он и вовсе считает, что дельта-мутации его штука, которая останавливает восхождение по ступеням эволюции, и начинается спуск. То есть идет не эволюция, а инволюция, и животные, в том числе и человек, деградируют. Нормальный такой завиральный вывод, но вот у свиного зародыша видны зачатки пяти пальцев, и голова с лицом у эмбриона точь-в-точь совпадают с лицом обезьяны.

– И что, свиньи превратились в людей?

– Скорее, люди в результате ураганной инволюции превратились в свиней, возразил Губайловский. – Мы на всякий случай свернули работы по мутациям свиней. Не надо этого, не стоит будоражить народ. Не говоря уж о том, что мы пытались ураганными, или, как вы говорите, дельта-мутациями приспособить людей к выживанию в экстремальных условиях: при повышенной радиации, в местах локальных пятен химического заражения, при плохой воде и пище. Что-то стало получаться, да только цена неимоверно высока. Мне кажется, некоторых монстров мы наделали именно тогда.

– Что, прям наделали? И Кондуктора вашего?

– Кондуктора! Да ну тебя на хрен.

Он отчего-то жутко разозлился. Наверное, так разозлились бы на "Петроградской", если бы я плюнул в Царицу ночи или пообрывал ей цветки. Нет, про Кондуктора не надо было говорить, Кондуктор был тут, как они говорили, темой стрёмной.

– Иди-ка ты отсюда, – сказал Губайловский. – У меня ещё полно работы.

И он, не говоря больше ни слова, выставил меня за дверь. Больше мы с ним не виделись.
Я понял, что нам предстоят большие трудности, когда увидел, сколько всего мы должны тащить на себе практически весь наш груз, доставленный из Москвы. Но тут уж слугам выбирать не приходится: именно так я определил наш с Владимиром Павловичем статус, хотя он никогда и не нуждался. Груз аккуратно вошёл в зелёные капроновые рюкзаки, выменянные на что-то Математиком. Математик вёл нас дальше по пути, указанному военными через недостроенный перегон между станциями "Сампсониевская" и "Ботаническая". Военные дали добро на проход по контролируемой территории, но не дали никаких гарантий проходимости тоннеля. Тоннель был нормальным, типичным для такого сооружения, да только долго по нему пройти не получилось мы упёрлись в завал. Математик сверился с уточнёнными картами и повёл нас в коллектор. Получалось так, что здесь рядом идёт гигантская труба глубокого залегания от сорока до девяноста метров с выходами в ливневую канализацию и стоки. Мы переоделись и двинулись дальше.

И правда, карты не врали. Тоннель был большой, в форме восьмигранника, отделанного металлокерамикой. Воды было мало, по щиколотку, да только фон мне не нравился, в отложениях на полу он был ощутимо больше, чем я ожидал. Было понятно, что вся радиоактивная супесь сливалась пода с поверхности. Желание безопасности обернулось против нас счётчики взбесились и пищали, как котята в мешке. Уж лучше б мы шли в сторону "Ботанической" по путям от "Горьковской", добравшись до самой "Горьковской" поверху. "Это было бы так несложно, думал я. Рукой подать по набережной через Большую Невку поверху, через Сампсониевский мост. Может, никаких собак вокруг бы и не было, а там…" И я с грустью вспомнил прозрачное нежно-голубое небо. Я уже приучил себя настораживаться, когда всё идёт как по маслу. А тут "как по маслу" уж точно не было.

Мы шли и шли, наблюдая в свете налобных ламп боковые ответвления и изменения в окраске стен тоннеля. Такие тоннели я ненавидел узкие, с тяжёлым давящим запахом. К строителям я был не в претензии, всё же их строили не для людей.

Но кой чёрт занёс нас на эти галеры? Неужто надо было именно так и здесь схватить свою дозу? Хотя мне не нравилась не только радиация, мне не нравилось всё.

Мне как-то говорили, что тревожность в человеке, особенно в том, кто много лет живёт в тоннелях, вызывает сущий пустяк. Например, небольшой скачок давления или малые колебания температуры.

Организм привык к жизни без перемен, а когда что-то меняется, то всё в организме сбоит. А когда что-то происходит, то есть происходит какая-то дрянь, то сознание связывает сбой организма с происшествием и называет всё это предчувствием.

Сейчас я обливался потом, ноги в защитном комплекте промокли, причём промокли изнутри от стекающего пота. Предчувствий было хоть отбавляй, и они меня, увы, не обманули.
Я начал было успокаиваться, и когда мы прошли довольно далеко, то сзади раздался странный звук. Математик с Мирзо отчего-то не обратили на него внимания, а вот мы с Владимиром Павловичем обратили, и ещё как обратили, потому что ходили в Москве по коллекторным системам, а вот они, видать, нет.

Звук нарастал, и это был звук падающей воды, он усиливался и усиливался, переходя в грохот.

Вода стала бить по ногам, стремительно поднявшись до колена, и мы стремительно побежали к шахте слияния.

Откуда только силы взялись! Я несся по тоннелю, почти не ощущая за спиной тяжёлого рюкзака с ящиком, автомат мотался у меня на груди, норовя выбить зуб пламегасителем. Владимир Павлович тоже драпал во все лопатки, да так, что даже наши хозяева, люди тренированные, чуть подотстали.

Вода неслась мимо нас, обдавая вонью и пеной. Мы всё равно бежали медленнее потока, и поднимать колени в нём становилось всё труднее. Вот уж точно, чего я не сумею, так это плыть в нём. Печень ныла у меня в боку. Старый Ким прививал мне дыхательную гимнастику, но бегать никто меня не учил. Никто никого не может научить бегать в тесных шинелях в окрестностях станции "Сокол", нет там места. А теперь мне приходится помирать из-за этой слабости. Даже ругаться сил у меня не было, а вода дошла уже до пояса, и я слышал только её шум, заглушавший и тяжелое дыхание, и сумасшедший писк дозиметра. Наконец мы вбежали в шахту и, как обезьяны, полезли на железную лестницу.

Прямо под нами стремительно неслась вода, поднимая зелёную пену. Дозиметр продолжал пищать, я понимал, что это радиоактивный ил, слежавшийся было, но взбаламученный потоком воды. А вода прибывала, вскоре заполнив почти весь шинель. Определить, где граница жидкости и пены, я не мог.

Мы привязали ящики к лестнице и уселись на жёрдочках, будто воробьи. Правда, рано мы успокоились, нас чуть не сдуло воздушным ударом из тоннеля, а потом всё успокоилось. Шум стих, вода продолжала нестись внизу, невидимая под слоем пены, но нас немного попустило. Что было делать дальше непонятно, тем более что вода прибывала.

Но не было печали… Я почувствовал, что на меня ещё и льёт сверху. Господне наказание какое-то! Долго так сидеть никому из нас не хотелось, потому что время работало против нас.

Можно, конечно, мокрыми печальными птицами сидеть тут, ожидая момента, пока вода спадёт, но, во-первых, она реально фонила, а во-вторых, неизвестно ещё, кто к нам приплывет снизу. Одна отрада, дыхание у меня нормализовалось, сердце больше не кололо, а печень уже не ныла. Это то, что называется "перевести дыхание".

Наверху страшно, но тут страшнее, и мы полезли наверх, на свет. Лестница была когда-то крашена красной краской, и прямо перед глазами я видел её уцелевшие кусочки, ржавчину, маленькие кусочки цемента, оставшиеся на внутренней стороне лестницы, наверное, со времён строительства.

"На свет, на свет", бормотал я, как заклинание. Единственно, куда стоит двигаться в подземелье, так это на свет.

Я был на самом верху, и именно мне пришлось высаживать тяжёлую чугунную крышку. Было бы обидно сдаться бушующей воде, будучи уже почти на поверхности, не крышка в последний момент поддалась, и мы друг за другом вывалились на мостовую. Все мы лежали в лёжку, тяжело дыша. Нам повезло несказанно, ведь над колодцем мог стоять автомобиль, крышка вообще могла быть завалена обломками, за эти годы железо могло намертво привариться к своей обечайке, да мало ли что могло быть.

Ничего себе денёк, мы побыли и обезьянами, и птицами, и жабами, вот только не стали рыбами и то дело! Было видно, что тут, на поверхности, только что прошёл дождь, потрескавшийся асфальт быстро высыхал, парило.

Отдохнув, мы вытащили из шахты рюкзаки и принялись озираться. Что это было за место, я так и не понял, да и Математик не смог определиться по карте. Таблички на домах отсутствовали, и оставалось только ориентироваться по компасу.

И вот мы снова двинулись, не очень понимая куда, через какие-то дворы.

Математик вёл группу особым зигзагом, стараясь идти так, чтобы видеть перспективу, а самим укрываться в тени.

Я внутренне согласился с Математиком. В незнакомом месте нужно иметь наилучший обзор, прощупывая пространство взглядом на дальних подступах. А самому необходимо держаться стен, чтобы использовать последний шанс и в случае чего юркнуть в подъезд или подворотню. В подъезде, конечно, может, тебя тоже схарчат, но ведь ты всё равно проживёшь несколько дольше, чем в когтях этих квазичаек, которые могут подкараулить тебя в темноте. Мы повернули направо, потом налево, миновали какую-то церковь и вдруг очутились прямо на пустынном Каменноостровском проспекте. Тут-то мы и рухнули на мостовую, которая, кстати, здесь сильно потрескалась и проросла жёсткой жёлтой травой. И тут я увидел чёрную фигуру одиноко бредущего человека. Мы ощетинились стволами, но человек удалялся прочь, будто не замечая нас. Очень мне не понравился этот человек, был в нём какой-то ужас, и я подумал, а не мифический ли это Кондуктор? Но фигура исчезла, и нас как-то попустило. "Горьковская" оказалась станцией брошенной. Вестибюль был заложен мешками с песком, которые, правда, уже сгнили, развалились, и баррикада осела. На нашу удачу, эскалатор не развалился, и мы осторожно спустились вниз по покрытым плесенью ступеням. Чем ниже мы спускались, тем более влажным был воздух. Это был даже не запах склепа, а запах заброшенной штольни под плывуном. Однако электричество тут было. Время от времени вспыхивала одинокая лампа в середине наклонного хода, а когда достигли перрона, то увидели, что он, хоть тускло, но освещен. Только ступить на него было невозможно платформа была залита чёрной водой вровень с путями.

Мы молчали, и в тишине было слышно, как гулко падают с потолка большие, налитые мрачной силой капли. Идти было некуда разве что плыть. Хорошо, что мы оставили ящики наверху, а то пришлось бы с ними подниматься обратно. Из темноты донёсся новый знук, и, кажется, это был плеск вёсел. Я представил себе, как сейчас из темноты, будто Стенька Разин на челне, вырулит суровый и непреклонный питерский житель.

Но нет, из темноты никакая лодка не выплыла, зато мы увидели то, из-за чего, стараясь не шуметь, но очень быстро, стали подниматься на поверхность. Всё дело в том, что по станции плыла гигантская водяная змея. Да что там, вся чёрная вода оказалась Шивой, что-то там плыло и копошилось, шла какая-то внутренняя, скрытая водою жизнь. Сами не понимая как, мы взлетели наверх за минуту и повалились прямо на толстый слой пыли в вестибюле.

Вдруг наш таджик беззвучно вскочил с пола и тенью метнулся в сторону. Обернувшись, он показал Математику один палец: дескать, там, за баррикадой, один человек.

У меня заныло в животе, и я с тоской подумал, что Кондуктор всё-таки пришёл за нами.

Оказалось, однако, что рядом со станцией на поломанной скамеечке сидит весёлый маленький человечек и машет нам рукой. Он не был вооружён, вернее, его карабин был прислонён к скамеечке, а при такой беспечности я бы скорее приравнял человечка к безоружному.

Человек оказался каким-то Семецким. Он произнёс своё имя с гордостью и зыркнул на нас глазами: дескать, что скажете?

Мы переглянулись и пожали плечами. Никакого такого Семецкого мы не знали.

– Ну как же, я ведь поэт. – Семецкий почти пропел последнее слово.

– Поэт это хорошо, это чудесно, – примирительно сказал Владимир Павлович. – Ну а в миру то вы кто?

– Я был сторожем в зоопарке.

Это нас насторожило. Во-первых, сторожа в зоопарке нечасто встретишь, не говоря уж о том, что никакого зоопарка, поди, тут двадцать лет не было. Во-вторых, этот наш поэт мог бы нас и предупредить, куда мы лезем. Как оказалось, он долго наблюдал за нами, ещё с того времени, когда мы только вышли на проспект. Но как-то разбрасываться таким знакомством нам не приходилось. Живой человек, к нам расположенный, и не мутант это дорогого стоит в чужом городе. Семецкий объяснял:

– Делать вам на "Горьковской" нечего. Там прям до "Невского проспекта" озеро, раньше были гермоворота, да потом просто тоннель заложили, уж два года прорыва не было. Это при том, что там наклон шестьдесят тысячных.

Владимир Павлович поправил на себе свою железнодорожную фуражку и саркастически улыбнулся:

– Да уж догадываемся… Спасибо, дорогой товарищ.

– Ну так с обеих сторон и заложили. А тоннель в сторону "Петроградской" просто взорвали, когда у них там стало подтекать, это как Размыв. Вы про Размыв наш знаете? У нас три Размыва было.

Математик прервал его:

– А вот как нам на "Ботанический сад" попасть?

Семецкий осёкся и как-то удивленно выпятил нижнюю губу.

– "Ботанический сад" я знаю хорошо. Только место стрёмное. Оно вам надо? – сказал бывший сторож. Мы спросили, что, собственно, там такого?

– Да уж непросто в "Ботаническом саду", там война трав была, – отвечал Семецкий.

Было впечатление, что это поэтическая метафора, но нет, оказалось, что после дельта-мутации растительные обитатели "Ботанического сада" стали драться за место под солнцем буквально. Причём ходили слухи, что эти растения стали разумными. Семецкий в это не верил, но говорил об этом с гордостью: вон, город у нас какой, даже кусты своё мнение имеют. Я было хотел прямо сказать ему, что мы с ним одной крови и я тоже родился в этом городе, но промолчал. Главное, он знал смотрителя, оставшегося в живых.

Мы продвигались дальше, и я понял, отчего "Ботанический сад" казался Семецкому местом стрёмным. Да потому что никакого сада уже не было, но, что ещё удивительнее, не было речки Карповки, обозначенной у Математика на карте. С одного берега на другой протянулись огромные стволы каких-то растений, похожих на ползучие лианы. На открытых местах расположились гигантские кувшинки, метров десяти в диаметре.

Я представил себе, как вытянется такой стебель, проползёт змеёй и схватит кого-нибудь из нас за ногу. А потом эти диковинные растения по очереди засунут нас в зев какой-нибудь росянки с дельта-мутацией. Тут-то всё и кончится.

Мы спустились в "Петроградскую" и стали искать смотрителя. Сначала, правда, мы ждали его на станции, потому что смотритель, как нам сказали, ушёл к Царице ночи. Это было немного странно, потому что нас несколько раз предупреждали, что по ночам на поверхность соваться опасно. Но оказалось, что главным растением в "Ботаническом саду" после войны трав стала Царица ночи. Тот английский пейзажный стиль, которым гордился "Ботанический сад", исчез безвозвратно. Не знаю, как война трав, но напоминало это всё результат страшного цветочного взрыва растения были разбросаны в разные стороны, они причудливо сплетались друг с другом, будто продолжая участвовать в неоконченной битве.

И посреди всего этого жил тропический кактус Селине-цериус, который раскинул стебли по остаткам разбитой оранжереи. Теперь кактус не боялся ни холода, ни ветра и цвёл не одну ночь в году, как раньше, а каждый вечер с наступлением темноты начинал шевелить буро-жёлтыми лепестками, обнажая бело-желтый гигантский цветок больше метра в диаметре. Тогда всё пространство "Ботанического сада" наполнялось запахом ванили и корицы. Этот запах распространяется но всему Аптекарскому острову, плывёт над водой и безлюдным городом. И всякий, кто снимет противогаз или респиратор, пробираясь среди развалин, может его почувствовать. А если почует его человек, живший до Катастрофы, так и вспомнит на мгновение всё, что было у него в детстве: и уют дома, и тепло детской постели, и то, как гремят посудой на кухне, и как идут оттуда запахи безмятежного счастья, пирогов и плюшек. Вот что такое была Царица ночи великий кактус великого города. Жители "Петроградской" молились ей, как божеству, питая, что она не только дарует им в пищу своих подданных, но и спасает от бед и напастей. Далеко не все из них видели сам цветок, но, как нас предупредили, ни в коем случае нельзя сказать о нём ни слова в пренебрежении. Тут-то ваши земные дни и окончатся.

Вместо погибшего когда-то при пожаре, ещё задолго до Катастрофы, витража с комсомольцами и прочей советской символикой жители станции выложили на стене самодельную мозаику, изображавшую Царицу ночи. Я чуть было не ухмыльнулся, увидев это народное творчество, да вовремя сдержался во-первых, кому ж хочется сгинуть за неуважение к чужим святыням, а во-вторых, нечего смеяться над людьми, что живут себе, другим жить дают, пригрели тебя и приютили. А уж кто во что верит, нам до иной дела нет. Один из жителей "Петроградской" уверял нас, что на юге и вовсе почитают как бога Сталина, а первого строителя метрополитена Кагановича как пророка его.

И что нам делать? Пальцы гнуть, хамить хозяевам? Ни к чему.
Смотритель явился наутро, видимо, после бесед и молений. Он оказался мальчиком лет семнадцати. Семецкому это, впрочем, казалось естественным. Обернувшись к нам, он объяснил, что тут давно сложилось наследное служение это уже внук того смотрителя, что застал Катастрофу. Должность смотрителя заключается в том, чтобы быть посредником между растениями и людьми.

Оттого на близлежащей "Петроградской" жизнь поставлена крепко и прочно. И с поверхности подземный народ снабжается растительной пищей. Причём вполне себе годной, не активной. Мы попали на станцию как раз во время заседания Станционного Совета лучшие люди подземного городка решали вопросы жилищно-коммунального толка в кружке под изображением Царицы ночи. Они тихо переговаривались, и к ним никто не подходил близко, чтобы, не ровен час, никто не услышал ботанических тайн.

Станционный Совет поэтому напоминал мне собрание кардиналов во славу могущественного кактуса. Я попросился посмотреть на оранжерею, и смотритель с видимым удовольствием сказал, что ночью это могут делать только посвященные. Но вдруг оказалось, что смотрителя стал просить за нас начальник станции и Станционный Совет. Я догадывался, что дело не во мне, а в Математике, он нажал на какие-то свои хитрые рычаги, и смотритель, скрипя сердце, повёл нас в сумерках наружу.

По дороге я спросил его о мутировавших росянках. Очень мне хотелось понять, не едят ли дельта-мутировавшие растения людей вместо мух, хотя из книг я знал, что на самом деле они-то и мух по-настоящему не ели.

Мальчик страдальчески закатил глаза, всем видом показывая, что вот послал Бог первого в жизни москвича, да и тот оказался идиот.

– Отчего нам всё время видятся растения-людоеды?! Это всё городские легенды, это всё от невежества. У нас симбиоз! Симбиоз, понимаете? Нет ничего прекраснее, чем симбиоз человека и растения. У меня ведь и должность такая: не надсмотрщик, а смотритель. Я смотрю и наблюдаю, но никогда не позволил бы себе думать о растениях как о людоедах. Симбиоз вот что главное, это и позволяет нам прокормиться…

– Ну да, – пробормотал про себя Владимир Павлович, – сбор грибов по всему телу.

Смотритель не расслышал его фразы и оттого сказал нечто странное:

– Нет-нет, с грибниками мы боремся.

Мы церемонно сели в оранжерее, опутанной стеблями, и смотритель зажёг старинную лампу. Огромное растение действительно медленно открывало свои цветы, похожие на большие белые солнца, те, что я видел в книжках на детских рисунках, с лучиками вокруг, редкими и острыми. Математик достал из мешка странный прибор и поводил им близ основания кактуса. Смотрителя несколько повело от такого святотатства, но он смолчал. Вдруг Ночная красавица выпустила какое-то восьмигранное щупальце, и меня обсыпало ванильной пыльцой. Вскочил, отряхиваясь. Смотритель поражённо посмотрел на меня. Но он смотрел на меня не как на безумца, осквернившего храм, а как на избранного. Оказалось, что это великое счастье и метка на всю жизнь. Я только ухмыльнулся. Математик был чёток и непреклонен я в который раз подивился его умению вставить свой вопрос, просьбу или требование в нужный момент. И сейчас он придвинулся к смотрителю и вкрадчиво начал:

– Мы ищем женщину по фамилии Сухова. У неё должна быть ещё дочь лет двадцати.

Он сказал это так, что все поняли: таким важным людям, как мы, просто необходимо найти неизвестную женщину

– Сухова? Сухова у нас точно была, но она умерла лет пять назад.

– А дочь?

– Дочь жила у нас на "Петроградской", да потом её сманили грибники.

– А что за грибники?

– Да наркоманы. Они тоже пытались договориться с Садом, но ничего у них не вышло. Для разговоров с Садом необходимо не просто знать язык, а понимать ритуалы разговора. Но грибники все живут на Дыбенко. В смысле на станции "Улица Дыбенко". Стойте… А вам зачем? С какой целью спрашиваете? Грибами интересуетесь?

– Вы меня удивляете, – жёстко сказал Математик и повторил: Вы. Меня. Удивляете.

И было понятно, что это не просто "нет", но и "как вы могли подумать?".

– Ну ладно, – сдал назад смотритель. – Девочка ушла к грибникам, а это значит, что ей осталось жить года два-три. Впрочем, я её с зимы не видел. Может, её уже остановил где-нибудь Кондуктор.

При этих словах смотритель зябко повёл плечами. "Эк они боятся этого своего Кондуктора", подумал я.

– А где сейчас эта девочка? – опять очень вежливо, но твёрдо вернулся Математик к теме разговора.

– Есть одно место к югу отсюда, в сторону "Горьковской". Там, около Австрийской площади, они и живут. Вот здесь… Он ткнул веточкой в карту. Только там убежища слабенькие, место гниловатое, и вам девушку уже не спасти.

– Спасибо, нам очень важно было услышать ваше мнение, – с некоторым чиновным безразличием подытожил Математик разговор, и не понятно было, к чему относится эта фраза, то ли с иронией к "не спасти", то ли ко всему, что рассказал смотритель "Ботанического сада".

Возвращаться на "Петроградскую" мы не стали. Семецкий сначала думал остаться у дендрофилов, но после недолгих размышлений увязался с нами. Я ещё думал, не предупредить ли его, какой опасности он подвергается со стороны Математика. Уж если мы побаивались, не уберут ли нас в конце пути, если мы увидим что-то лишнее, то уж его, случайного попутчика, точно не пожалеют. Но Математик отнёсся к Семецкому с одобрением, он явно хотел использовать его как одноразового проводника. Правда, когда Семецкий решил прочитать ему в качестве подарка свои стихи, посмотрел на него таким взглядом, что поэт стушевался и забормотал что-то обиженно под нос. Мы стали собираться в путь и прощаться со смотрителем.

– Слушайте, а где вы покойников хороните? – спросил я между делом.

-Что?

– Ну, типа, где у вас кладбище?

– Кладбище? Зачем? Мы их относим в Сад.

И я постарался больше ничего не спрашивать. Вдруг зарядил скучный серый дождь. Интуитивно я дождь любил вода прибивала радиоактивную пыль, если она где и была. К тому же глаза мои ещё не до конца привыкли к изобилию света. Вообще за последние несколько недель я изменился и с удивлением замечал за собой новые повадки.

Автомат уже не казался мне чем-то необычным, и меня не тяготила его тяжесть. Прошёл адреналиновый шок первых дней после предложения Математика, сделанного в тусклом свете лампочки на станции метро "Сокол". Я стал спокойнее, но при этом быстрее реагировал на опасность. Иногда меня пугало то, как быстро я приспособился к новой реальности, ведь раньше я думал, что от одного перехода между станциями в Москве я буду долго приходить в себя, буду всматриваться в каждую деталь и медленно обдумывать любое изменение. Ан нет, жизнь стремительно неслась вокруг меня, а я ничуть не удивлялся.

Математик раскрыл на скамейке гроссбух, чтобы ещё раз рассмотреть подклеенную в него карту. Мы определили направления по уцелевшим зданиям и рекомендациям нашего поэта.

Где-то здесь, в районе Австрийской площади, должны были обитать асоциальные люди, как выражались на "Петроградской", "грибники", как их назвал смотритель, и, видимо, те, кого зачем-то искал Математик.

Дома тут не были разрушены, но стёкол не было ни в одном окне. Мы вышли на площадь как настоящий спецназ – ощетинившись стволами. Впереди Мирзо, прикрывая корпусом своего босса, за ним Математик с пистолетом, дальше мы с Владимиром Павловичем по бокам, и сзади Семецкий со своим карабином. Семецкому я не очень доверял. Он человек хороший, да вдруг пальнёт куда-нибудь раньше времени. Но стрелять нам ни в кого не пришлось, и как раз от стрельбы-то нас Семецкий уберёг.

На проспект с Большой Монетной выкатились большие грязно-серые шары и, будто влекомые ветром, стали удаляться исчезая за угловым домом. Шары были небольшими, примерно по колено взрослому человеку, но что-то в них было угрожающее, как в змеях, во множестве переползающих пути. Такое я видел в старой выработке около подземной реки Песчанки.

За секунду до того, как мы открыли бы огонь, Семецкий театрально закричал:

– Не стреляйте-е! Это же шары! Шары-ы-ы!

Его тон был таким, будто Семецкий стоял на эстраде во Фраке и читал свои стихи публике. Тьфу, дурак! Я даже прыснул от смеха. Не смеялись только Математик и Мирзо. Математик повернулся к поэту и недовольно заметил:

– Семецкий! Я сам вижу. Что это шары. Шары, а не цилиндры или пирамиды. Вы объясните, что это за шары.

– Что это за шары, никто не знает. У нас нет никакого знания о шарах. Но это не просто шары. Это шары-ы-ы!

Вот бестолковый! Он был в плену каких-то образов, и Математику потребовалось минут пять, чтобы, тряся его за грудки, выяснить, что шары очень странное явление. Псевдоплоть, одним словом. Перераспределяемая биологическая масса, которая могла принимать разные формы, но путешествовала, так сказать, методом качения. Опасность была в том, что шарам время от времени требовался живой белок. В принципе им было всё равно, что интегрировать в себя: кусок мяса, кошку или человека. Семецкий их боялся панически, причём даже не боялся, а благоговел, то есть он относился к шарам как к поэзии, непонятному, но персонально к нему относящемуся божеству. Мы переждали немного, но никто больше из-за угла не выкатился. Довольно быстро мы нашли тот дом, о котором говорил смотритель. Тут действительно были следы людей и уж точно не двадцатилетней давности.

Мне место это не нравилось. Какая-то нечистота тут была, хотя никто и не нагадил в пустом облупленном парадном, да и пахло тут не затхлостью, а, как везде, пылью и прессованным временем.
Семецкий, чуя, что дело пахнет жареным, сказал, что будет спать в дальней комнате, потому что оттуда лучше вид. Вид, как же! Поверил я в этот вид, наверняка он просто рассчитывал удрать, спрыгнув вниз, на ржавые крыши пристроек. Будь моя воля, я посоветовал бы ему это сделать, не дожидаясь оказии, просто так, профилактически. Мне не хотелось ничего спрашивать, и я ждал неизвестно чего. Так прошёл день, и я заснул, просыпаясь несколько раз в темноте и осоловело посматривая по сторонам.
Надо было собираться, но Математик велел нам не разговаривать и ждать. Нужные ему люди появились только к следующему вечеру.

Мирзо услышал шорох в доме раньше нас. Математик тут же припёр дверь в ту комнату, где спал Семецкий, здоровенным брусом. Но звук этот тут же и стих. И мы провели день, тихо перемещаясь по комнатам и говоря шёпотом.

От нечего делать я тоже бродил среди поломанной мебели и обнаружил, что в одной из комнат, ровно посередине неё, пол пробит. Я чуть было не полетел вниз, куда вместо меня ливанул дождь старых газет и журналов.

Сто лет назад это были, наверное, книги в твёрдых переплётах или сборники по статистике какого-нибудь профессора экономики, а я отправил вниз подшивки "Знамени" и "Нового мира" тех журналов, что я читал когда-то в заброшенной библиотеке близ метро "Аэропорт". Времена поменялись и ценности тоже. Я заглянул вниз и увидел, что на нижнем этаже дыра тоже симметрична моей и в темноте вовсе не видно, в какую преисподнюю отправилась настоящая литература прошлого века.

Потом я нашёл шкаф, в котором обнаружился труп крысы высохший и мумифицированный. Рядом были пластиковые корытца, и в них, наверное, раньше была еда, превратившаяся в серый прах. Наличествовали даже бутылки: одна разбитая и вторая просто пустая с выкрошившейся пробкой. Ничего больше тут не было, только в дальней комнате я нашёл настоящий письменный стол, заваленный пыльными книгами. Рядом на стене было написано непонятное: "Лукас, я на Ваське", какая-то белиберда и странные каракули. Там были изображены два человечка друг на друге и странное существо с поднятыми руками справа от них. Этот рисунок явно изображал ядерного мутанта, пришедшего пожрать спящих селян. Для полноты картины неизвестный художник пририсовал ко рту мутанта воздушный пузырь с какими-то стёршимися уже от времени словами в нём. На столе стоял старинный телефонный аппарат с диском. Машинально я поднял трубку, и вдруг в ней затрещало. "Чёрт, что это, подумал я, неожиданная электризация, что ли? Какие-нибудь слабые поля?" И я очень аккуратно положил трубку на рычаги. Утром заявился Семецкий. Как я и думал, предчувствуя стрельбу, он спрыгнул на жестяную крышу и, обежав вокруг дома, нашёл себе индивидуальную нору. А теперь снова поднялся по лестнице, идя на звук наших голосов и запах разогретых консервов. Вот начисто не было у этого человека чувства самосохранения, вот что я скажу. Мы вышли и безо всяких приключений добрались до реки. Немного пугало меня только то, что обсыпанная цветочной пыльцой голова моя странно чесалась. Выходило, что идти нужно через Троицкий мост к Марсову полю, чтобы пройти на ту сторону. Так мы и пошли. Семецкий приставал со своими разговорами к Математику, Мирзо молча шёл рядом, а мне Владимир Павлович тайком сделал знак поотстать.

Когда мы чуть притормозили, Владимир Павлович тревожно сказал:

– Ты пойми, мы им больше не нужны. Мы были им нужны, когда ты был пилотом. Теперь самолёт у нас разбит, и деваться нам некуда. Пилот им не нужен.

– Почему? Шасси можно починить. Нанять питерцев…

– А что им тут пообещать? Проживание в Изумрудном городе? Не смеши. К тому же всё равно придётся одного, а то и двоих из нас грохнуть. Мы все не поместимся в кабине. Ты посмотри на Семецкого, у него интуиция звериная, чистая, потому что он и сам по себе просто зверёк. Все поэты, говорят, звери. Он оттого так и ходит за нами, что звериным своим чутьём понимает: ему нужна защита. Он думает, что мы заменим ему друзей. Но мы исчезнем, а он останется здесь, живой или мёртвый. Тут его дом. А вот по дороге в Москву, если у нас, конечно, будет шанс отправиться в Москву, отдуваться в любом случае придётся нам с тобой. Или мы станем просто не нужны. Стреляные гильзы и то нужнее, чем мы, – из них можно сделать массу полезных предметов.

– Можно, конечно, стать заправскими слугами-носильщиками. Вот утром они проснутся, и мы побежим и подадим им кофе в постель.

– Слыханное ли дело, чтобы взрослым мужикам подавали кофе в постель? Чё ты гонишь? Какой кофе?

– Это цитата какая-то, я не знаю, – пытался я его перебить.

– Всё равно, ты умеешь что-нибудь незаменимое делать? Вот то-то. Я нет. Кажется, нет. А ты?

– И что делать?

– Думать, Саша. Молча и тихо думать, как мы можем с ними сжиться. Пока сила на их стороне, и бунт на корабле я не устрою, да и тебе не советую. Надо вступить с ними в симбиоз, сделать так, чтобы нашим упырям было выгодно быть вместе с нами, а не пустить нас в расход при первом удобном случае.

Я сопел, думая, как это я могу быть ещё полезен, кроме как бессмысленное вьючное животное. Кофе, что ли, по утрам варить? Да нет тут никакого кофеина, кроме как в таблетках.

– К тому же,– Владимир Павлович, видимо, решил меня добить, – а с чего ты решил, что он из Изумрудного города?

– Он сам сказал, что… – начал было я и осёкся.

Ну да, я всё время принимал это как само собой разумеющееся. Откуда ещё может быть этот человек с его знаниями, с его экипировкой. Вон даже бензин у них свежий, и приборы эти… Откуда такое может быть, где всё это может, нет, не храниться, а производиться? А Владимир Павлович прав, ходили разные слухи. Например, у нас в Москве говорили, что есть такая реальная сила бауманцы. То есть на станциях метро и в подземных бункерах рядом с Училищем имени Баумана, которое давно пало университетом, собрались не учёные, а инженеры и образовали свою технократическую коммуну. И в отличие от "чистеньких" университетских, бауманские занимались реальной инженерией, прикладными работами, многажды выходили на поверхность и незримо боролись с "университетскими" за власть. Впрочем, это были только слухи. Мы уже целую вечность жили в мире, в котором всё было построено на слухах, да только целую вечность мы научились этим слухам не доверять. Я почесал голову и понял, что у меня активно вылезают волосы. Я лысел, как облучённый, но облучённым точно не был. Более того, я чувствовал себя гораздо лучше, чем в первые часы на поверхности, и уж куда лучше, чем когда приземлился на нашем спортивном Яке на набережной близ Финляндского вокзала. А потом я с тревогой подумал: "Вдруг мне придётся прожить всю жизнь здесь? Что тогда?" Но я утешил себя тем, что жизнь на поверхности, да и в петербургском метро при этих раскладах у меня будет не очень длинная.

Вертя головами, мы перешли мост. И опять ничего опасного мы не увидели: всё та же Нева, та же тихая погода и почти стеклянно-ровное течение воды. Мы двинулись к дворцу не по набережной, а по Миллионной, сверяясь с номерами домов. Что-то не понравилось на набережной Математику, и никто с ним, даже наш поэт, не спорил.

Потом в просветы переулков я увидел, в чём дело. Весь берег, набережная и дома были покрыты какой-то переливавшейся на солнце серой слизью, причём слизь эта дышала и пузырилась.

– Что это?

– Да обычная серость! – сказал Семецкий, заметив наше недоумение. – Это ладно, а вот у нас на Марсовом поле огонь двадцать лет подряд горит, и это вам отчего-то не интересно. Или вот слева дом, где Пушкин умер. Хотите посмотреть, где Пушкин умер? Я там, кстати, ночевал, и во мне открылся поэтический дар. Именно там открылся. Ну что, хотите посмотреть?

-Нам это жутко интересно, но давайте мы, дорогой друг, поговорим об этом позже, – ответил Математик. А Владимир Павлович тихо пробормотал:

– Ему Пушкин лиру передал, а мы отдувайся.

Впрочем, мы тут же перестали болтать, потому что вышли на Дворцовую площадь и остановились, крутя головами и озираясь. Посреди площади стояла удивительной красоты колонна. Я был подготовлен к этому виду книгами, но что-то в пейзаже изменилось относительно многочисленных открыток. Колонна-то сохранилась, хотя отчего-то несколько оплыла, как свечка. А на вершине колонны стоял, как сказал бы начальник станции "Сокол", "ангел в натуральную величину". Ангел, правда, несколько наклонился, будто раздумывал, прыгнуть вниз или нет.

А, вот оно в чём дело! От какого-то нестерпимого зноя крест оплавился и выпал из рук "ангела в натуральную величину", а крылья у него сложились. И не ангел теперь стоял на вершине, а непонятно кто, причём попирая торчавший вниз головой крест. Вся площадь вокруг колонны заросла ровной зелёной травой. Эта трава была совершенно зелёная, какая-то неестественно зелёная. Но, впрочем, что я понимал в траве? С чем ее сравнивать? С рисунками в книжках, что ли? Однако трава всё же была какая-то удивительно неестественная, будто подстриженная. И вот тут мы встретили настоящего мутанта, и я понял, что нее эти павловские собаки были просто семечки. К нам приближался какой-то повар-переросток. Будь он, как и положено мутантам, слеплен из одних костей и сухожилий, снабжён клыками и всё время пускал как бы слюни, тут всё было бы понятно. Но это был вполне похожий на человека персонаж, только ростом он вышел знатно – метра два. А то и больше, да. Он был скорее толст, а на лице застыла удивительно неприятная улыбка. Когда он подошёл ближе, я понял, что меня настораживает. Он был как бы цельнолитой, одежда на нём, колпак, брюки, ботинки всё представляло одно целое с телом, хоть и было разных цветов. При этом это был не человек, а как бы пародия на человека, кукла с гипертрофированным носом и пухлыми руками. В четыре ствола мы ударили по нему из автоматов, но он только радостно помахал нам рукой. Переваливаясь с ноги на ногу, он шёл к нам, отсекая от Дворцового моста. И тут уж не до жиру, быть бы живу. Мы бросили рюкзаки и ломанулись вперёд по высокой траве.

– Давай, поэт, давай скорее, – орал Владимир Павлович Семецкому, да всё без толку.

Наш спутник, видать, уже и сам был не рад, что отправился с нами. Бежать быстро он не мог, а только махал руками.

Мы перебежали на другую сторону площади к Адмиралтейству, где начинались какие-то джунгли: разросшийся сквер был почти монолитен, но между ним и стеной Адмиралтейства оставался проход.

Мы обернулись и снова дали очереди по псевдоповару. Было видно, как пули входят в студенистое тело и застревают в нём. Псевдоповар вдруг повернулся в сторону, и я увидел, как со стороны Дворцового моста к нам подбегают несколько собак.

Я сразу же вспотел и почувствовал, что по ложбинке вдоль позвоночника, как в страшных снах, вернее, при пробуждении, у меня ливанул холодный пот. Но уже через минуту мы поняли, что собаки не видят нас, что-то влекло их к псевдоповару. И точно, странный у него был запах, запах, который я когда-то помнил.

А пока собаки начали лаять на псевдоповара, будто на слона. Повар приплясывал и притоптывал на месте, как юмористический персонаж, да только вдруг внешне неловко, но очень точно наступил на одну из собак, и та мгновенно приклеилась к его телу. Потом ещё пару он сграбастал руками и с размаху сел на задницу.

Подобрав собак, он своими мягкими на вид руками мгновенно сломал им хребты. Поглядел на них, поднял над головой и начал их месить как тесто, по крайней мере, так это выглядело со стороны. Собаки болтались у него в руках как безвольные тряпочки, будто сразу перешли в другое агрегатное состояние.

Тихо сидели мы у края сквера и наблюдали за процессом, опасаясь привлечь к себе внимание. Мутант сидел на Дворцовой площади и жрал собак Павлова. Это было бы смешно, когда бы нам не было так жутко. Сейчас это была замкнутая и связанная система: псевдоповар кушал, а остальные собаки смотрели на него, почему-то опасаясь и не решаясь броситься. Какая-то у них была связь, и нам совершенно не хотелось её нарушать и входить третьей точкой, новым углом в эту линию. А мутант сидел и ел. Причём делал он это ужасно деликатно, будто в руках у него были нож и вилка. Мутант копошился, изысканно подносил собачью ногу ко рту, облизывался и поправлял колпак на голове. Псевдоповар потянулся, снова принялся за трапезу. Если бы ему сейчас повязать салфетку, это только дополнило бы картину – это был настоящий питерский мутант.

– Знаешь, – сказал я Владимиру Павловичу, – был такой анекдот про питерских ещё до Катаклизма. Про то, как интеллигентный московский программист познакомился через Интернет с питерской девушкой. Ну, они там по десять писем друг другу в день отправляют, уже жить друг без друга могут, и вот он отправился в культурную столицу к своей суженой. Жутко нервничает, приехал рано утром, слонялся по городу, чтобы не заявиться слишком рано, а потом, всё же собравшись духом, входит в её парадное. Там темно и гулко, пахнет кошками, он открывает грохнувшую дверь лифта и прямо там понимает, что у него дрожат руки. Ну, тут он закуривает и доезжает до нужного этажа. Открывает дверь, выходит и видит, что прямо на лестничной площадке сидит бомж и гадит. Программист, выпучив глаза, смотрит на него и не может и слова вымолвить. Тогда бомж, не встает, спрашивает его ехидно, а вы, дескать, молодой человек, наверное, из Москвы? Ну да, отвечает тот, а как вы догадались? Очень просто, отвечает бомж, у нас в городе воспитанные люди в лифтах не курят.

Я посмотрел на Владимира Павловича с некоторым ужасом. Мы оба были циниками, но как-то анекдотов при таких обстоятельствах пока не рассказывали. Но с ещё большим ужасом я понял, что мне это кажется вполне естественным.

Мы помолчали и снова посмотрели на мутанта. Тот уже почти завершил трапезу. "Сейчас он достанет откуда-то из складок тела пачку сигарет, вытащит одну и закурит", подумал я.

У нас давно никто не курил, да и в Петербурге я пока встретил только одного курящего, да и то коноплю. Я помнил десятки книг, где полагалось так сделать после сытного обеда. Но псевдоповар просто аккуратно сложил плоские шкурки, завернув в них остатки еды, как в салфетки, засунул под мышку и стал удаляться.

В этот момент собаки перестали смотреть на него и все как по команде повернули головы в нашу сторону.

Этого нам ещё не хватало! И, тяжело дыша, мы пустились бегом дальше.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18

Похожие:

Владимир Березин Путевые знаки Серия «Вселенная Метро 2033» №01 iconДмитрий Глуховский Метро 2033 Серия: Метро – 1
Его станции превратились в города-государства, а в туннелях царит тьма и обитает ужас. Артему, жителю вднх, предстоит пройти через...

Владимир Березин Путевые знаки Серия «Вселенная Метро 2033» №01 iconДмитрий Алексеевич Глуховский Метро 2033 Метро 1 Дмитрий Глуховский Метро 2033
Мир стоял на пороге гибели, но тогда ее удалось отсрочить. Дорога, по которой идет человечество, вьется, как спираль, и однажды оно...

Владимир Березин Путевые знаки Серия «Вселенная Метро 2033» №01 icon«Метро 2033»: Популярная литература; 2007 isbn 978 5 903396 03 0
Его станции превратились в города государства, а в туннелях царит тьма и обитает ужас. Артему, жителю вднх, предстоит пройти через...

Владимир Березин Путевые знаки Серия «Вселенная Метро 2033» №01 iconХерсонська обласна наукова медична бібліотека
Березин, А. Е. Фелодипин в лечении пациентов с артериальной гипер-тензией и сопутствующей патологией [Текст] / А. Е. Березин // Therapia....

Владимир Березин Путевые знаки Серия «Вселенная Метро 2033» №01 iconПрограмма тура: Программа тура 1 день (понедельник) 09: 15 Отъезд...
...

Владимир Березин Путевые знаки Серия «Вселенная Метро 2033» №01 iconПрограмма тура: Программа тура 1 день (понедельник) 09: 15 Отъезд...
Маршрут: Владимир Боголюбово– Суздаль Иваново Кострома – Ярославль – Ростов Великий – Переславль–Залесский – Сергиев Посад Александров...

Владимир Березин Путевые знаки Серия «Вселенная Метро 2033» №01 iconГолографическая вселенная
Талбот Майкл. Голографическая Вселенная / Перев с англ. – М.: Издательский дом «София», 2004. – 368 с. Isbn 5-9550-0482-3

Владимир Березин Путевые знаки Серия «Вселенная Метро 2033» №01 icon“история русского метрополитена” УчительЗагороднева В. А. Санкт-Петербург,...

Владимир Березин Путевые знаки Серия «Вселенная Метро 2033» №01 iconПрограмма тура: 1-й день (среда) 09: 15 Отправление от ст метро «вднх»
Сергиев Посад Переславль Залесский Ростов Великий Ярославль Кострома Иваново Боголюбово Кидекша Суздаль Владимир

Владимир Березин Путевые знаки Серия «Вселенная Метро 2033» №01 iconЭпизод первый: в длинной очереди за счастьем
Разгневанная Вселенная поперхнется вами, как мелкой косточкой, и выплюнет в Никуда. Вы будете барахтаться, запутавшись в звездах,...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница


<