Владимир Березин Путевые знаки Серия «Вселенная Метро 2033» №01




НазваниеВладимир Березин Путевые знаки Серия «Вселенная Метро 2033» №01
страница7/18
Дата публикации01.03.2013
Размер2.44 Mb.
ТипДокументы
uchebilka.ru > Астрономия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   18

– Заплатить, – ответила цыганка, – заплатить, лысенький, можешь, чем твоё сердце захочет. Хоть антибиотиками, хоть патронами автоматными. Мало дашь хорошо, много дашь спасибо скажу!

– Что же, погадай, – сказал я, – впрочем, давай я тебе сам погадаю. Иди сюда!

Я взял её за маленькую, грязную руку, действительно грязную, с пятном от солярки, и одновременно резко пахнущую рыбой. Такое впечатление, что она только что стащила, не боясь наказания, пайкового леща у стоявшего неподалёку пьяницы. Она дала руку охотно, смеясь и говоря что-то по-цыгански своим товаркам, которые тут же нас окружили со всех сторон.

– Позолоти ручку, счастье тебе будет! – сказала она уже по-русски и, вытащив колоду черных от грязи карт, послюнявив большой палец.

– Цыганки! – сказал я. – Гадать вы будете после меня. Первый гадаю я.

Я взял руку молодой цыганки и стал притворно-сосредоточенно всматриваться в линии смуглой ладони.

– Вот что скажу тебе: ты увидела меня, но не знаешь, что тебе придется сделать в самое ближайшее время.

– Ну, скажи, будешь цыган! – захохотала она.

Я же произнёс:

– Ты скажешь мне… – и тихо продолжил, – как найти человека, которого зовут здесь… Лётчиком.

Я не ожидал, что это имя подействует с такой силой. Вдруг изменились лица цыганок. Старик, стоявший у колонны, отшатнулся. Какая-то старуха, сдернув платок, набросила его на себя, закрыв голову. Девушка выдернула руку и заслонилась ею от меня. Со стороны могло показаться, будто я собирался ударить молодую цыганку. Но я не шевельнулся, и, видя это, цыганка крикнула:

– Молчи! Все скажу, ожидай здесь; тебя не знаем, толковать будем!

Не знаю, струсил ли я, когда так подтвердилась магия клички, но мучил меня и обострившийся слух: я услышал все слова цыган, хотя они совещались тихо и испуганно. От этой необычной остроты слуха звенело в ушах, и я даже застонал.

Наконец ко мне подошёл старик-цыган. Я разглядел, что под распахнутым пальто за широким цыганским поясом у него заткнут большой пистолет Стечкина.

– Зачем такое слово имеешь? – произнес он. – Что знаешь? Расскажи, брат, не бойся, свои люди. Расскажешь, мы сами скажем; не расскажешь, верить не можем!

Я сказал, что я родственник Лётчику, и цыгане сделали ещё один шаг назад. Старик, однако, вздохнул и поманил меня пальцем.

И меня провели в странное место за "Сенной", где образовался рынок вещей тайных и запретных. Цыган подвёл меня к странному человеку с южных окраин. Этот тип был не цыган, но вид имел странный.

Был этот южный человек маленький и шустрый, весь какой-то не питерский. Оказалось, что он действительно с южных окраин и с юга Петербурга, а так вообще-то из Харькова.

Звали его Убийца Кроликов. Я сначала подумал, что он убийца, но нет, он был всего лишь вором. Потом я спросил, в чём дело, у него фамилия, что ли, Кроликов? Но нет, фамилию свою он и вовсе забыл. Что-то у него было связано с кроликами, может, он их воровал и забивал, не знаю. Да это не важно, главное, людей не убивал. Или убивал так, что боялся рассказывать, а в наше время стыдиться рассказывать об убийстве это уже о многом говорит, уже некая индульгенция. Убийца Кроликов сказал, что он свой в одной банде, где главным один лётчик. Убийца Кроликов хвалил его за хитроумие и смелость, и я сразу поверил, что этот лётчик и сеть мой отец.
Я ждал, что мне приснится, и искал в сонных видениях указателей пути – путевые знаки. Но мне не снилось ничего. Совершенно ничего! Мне не снился ни отец, ни родной дом, ни вообще хоть что-то, что могло показаться путевым знаком. Никаких указаний не было. Каждый раз я просыпался с пустой головой. Совершенно бодрый. Во сне я не потел и никаких пророчеств из экскурсий на тёмную сторону сознания не приносил. А пока мы шли по туннелям на юг с долгими остановками, и мой новый товарищ рассказывал о том, как попал в Питер:

– У нас, как ты помнишь, в державе украинской перед Катастрофой была вялотекущая гражданская война. А когда всё рвануло, мы поняли, что наши проблемы ещё семечки. Конец света пришёл с той стороны, откуда его никто не ждал. Вот это и была настоящая руина, а не та, о которой наши доморощенные политики кричали на каждом углу. В итоге спастись удалось тем, кто успел спрятаться в киевском метро, керченских катакомбах и в подземных укреплениях Севастопольской военно-морской базы. Ну, и у нас в Харькове, конечно. У нас же там школа когда-то была инженерная очень сильная. Метро харьковское после Катастрофы держалось, но наружу, за пределы города, мы особенно соваться боялись. Что было на большой земле, никто не знал, конфликт уничтожил все мало-мальски мощные передатчики, и мы питались слухами. Однако радиация умеренная была, в отличие от остальной Украины. Обычных мер противорадиационной защиты хватало: не более страшные были, чем те, что помнил мой отец, живший в детстве между Киевом и Чернобылем. И вот я вырос, уже заканчивал начальную школу, когда связался, как говорила моя мать, с дурной компанией. Появились какие-то пацаны в городе, чужие. Везли они якобы с самого Питера, а это даль какая и риск, специальные грибы, которые выращивали где-то в оранжереях чуть ли не под Мурманском, там вроде бы АЭС какая-то уцелела. Так вот на ее энергии и организовали производство этой фигни. А в Украине после нашего Армагеддона всё в природе поменялось, и флора стала вести себя по-особенному, не так, как раньше. Скотина вся передохла наперегонки с людьми, даже свиньи. Представляешь, Украина без сала! Ну народу, понятное дело, чем-то надо себе жизнь скрашивать. На рынках из-под полы продавали питерские грибочки, за катанные в баночки с надписью "Опята". Я был в цепочке и быстро дорос до начальника всей локальной нитки продаж. Родные смотрели на это одобрительно, да и вообще понятия добра и зла, равно как и прочих представлений о приличиях, размылись. Несколько лет я готовился к броску на север. И вот, наконец, поставки затормозились, кто-то крысятничал в питерском проводе. Провод собрали, ребята заседали неделю, пропустили сроки, да так ничего и не нашли. Я мог бы приостановить работу, мог бы послать кого-то разобраться, этот кто-то передал бы указание другому, тот кому-то ещё дальше, и с каждым шагом ответственность стала бы падать, а риски исполнителей расти. Но исполнителей в нашей системе никто за людей не считал. Во-первых, их никто не видел, и мы только принимали товар через окно на границе, во-вторых, это были не наши, а русские работники. Впрочем, Саша, в остальном наш бизнес не отличался от обычного сельскохозяйственного, который стал не менее криминальным, чем наш, из-за того, что посевы сократились почти до полного исчезновения. И вот я поехал налаживать бизнес на Север. Сам вызвался, братва напряглась, все крутили пальцами у виска, но помогли и отправили. Аэропорт Пулково превратился в стеклянную воронку, жители города уже который год жили под землёй, как кроты. Те, кто остался на поверхности, напоминали обезьян, прыгающих в пустынном мании нашего Госпрома во время предыдущей войны.

– Газпрома? – переспросил я.

– Госпрома. Не важно, долго объяснять. Так вот, мы быстро расстреляли одного из поставщиков, который хотел потонуть поток грибов с Харькова. Ну, поменять потоки товара и выплат, конечно, тоже. Дело было сделано, но я опоздал вернуться. Подельников моих порешили местные, и связи не стало. Не с кем было возвращаться, и пришлось отсиживаться тут на дальних станциях. Пришлось жить здесь, у ленинградско-питерских. Слушая Кролика, я делал новые для себя открытия. То, Что было гордой культурной столицей, оказалось нормальным городом. И к югу от центра, от станции "Нарвской", ходили по тоннелям какие-то головорезы. Нормальный криминальный быт, куда ж без него…

Мы пришли на "Балтийскую", где уже давно и плотно сидели менты, потому раньше здесь было Управление внутренних дел метрополитена. Менты были как бы сами по себе, особо охраной они теперь не занимались, но как пробка закупоривали выход кировской бригаде к центру. На станции менты оказались небольшой, но хорошо сплочённой бандой. Выглядели они опрятно и все, будто форму, носили коричневые лётные куртки на молнии. Я сказал, что мне нужен Лётчик.

– Лётчик? Ты откуда знаешь Лётчика? – спросил меня сурово его заместитель.

На всякий случай я не стал признаваться и объяснил, что попал в беду по пути домой. Версию про то, что у меня есть весточка с родины для самого Лётчика, я приберёг как промежуточную. А уж о родственных связях я и вовсе не заикался. Но оказалось, только что Лётчика вместе с небольшим отрядом заперли в каких-то тупиковых тоннелях враги. Летуны жили между отчаянием и желанием отбить атамана.

Сидеть в этом дальнем тоннеле можно было несколько дней. Это напоминало старый анекдот, что рассказывал мне Владимир Павлович про ловлю сбежавшей как-то на "Соколе" живности: Я борова поймал! Так веди сюда! Не идет. Так сам иди! Да он меня не пускает!

Класть половину бригады при штурме тоннеля кировские явно не хотели. Они ждали, пока у Лётчика кончатся еда, вода и патроны. А подчинённые Лётчика уныло переминались в своих схронах, тоннелях и технологических тупиках.

Разумное, я считаю, поведение. Как было написано в одной из книг, что я читал в заброшенной библиотеке: "Нужно достаточно долго ждать, и тогда всё будет в ажуре: друзья поднимут тебя на руки, и мимо тебя проплывёт дом твоего врага".

Так прошло два дня, и это ожидание было на руку только одному человеку – мне. Летуны были на грани анархии, и хоть это мне не понравилось, только благодаря этому здесь терпели чужака. У меня была всего одна рекомендация от Кролика. Да, тут его звали просто Кролик, и я только улыбнулся при мысли о том, что он сам носит имя зверушек, которых когда-то забивал. Если, конечно, именно в кроликодавстве заключалась история его прозвища. До оружия меня не допускали, видимо, выдерживая в карантине и наводя справки. Но через пару дней у меня появился ещё один товарищ, приятель Кролика из контингента грибного провода, похожий на дьячка. Он подтвердил, что я хоть и москвич, но надёжный товарищ, мол, кроме водки, ничего. А две рекомендации это было уже что-то. Меня спросили, что я умею, и я ответил электрику. Я наладил освещение периметра станции, меня поставили на довольствие и вернули ствол. Прошло уже несколько дней, а я ошивался среди летунов без особого дела и даже выменял на таблетки такую же кожаную куртку, что служила им всем униформой. Я поймал себя на мысли, что оттягивал встречу с отцом. Я уже проигрывал в голове, как мы обнимемся, как начнём рассказывать друг другу о жизни врозь. Тупиком было то мгновение, когда я скажу, что хорошо бы вернуться домой. Вдруг он ответит, что его дом здесь? Да только всё равно в жилах у меня кипела кровь, сердце распирал адреналин. Я столько лет предчувствовал встречу с отцом и всё равно никак не мог представить, что я ему скажу, когда окажется, что он тут, в этих бандитских тоннелях, навсегда. Первое, что я увидел у "Нарвской", был висевший в проеме тоннеля человек. На нём была та приметная телогрейка, которую носила братва с Кировского завода. Под трупом натекла непонятная лужица, и висел он как путевой знак, что-то вроде совмещённых: "Начало торможения первого вагона" и "Стой! Стреляют без предупреждения".

Тут бы мне, прежнему, заломить руки, начать жаловаться, зачем я, типа, посмотрел, да потом рассмотрел, шёл бы и не обращал внимания. Но в тоннеле очень сложно не увидеть повешенного. Нужно очень захотеть, чтобы не увидеть повешенного, нужно себя ослепить, чтобы его не увидеть, и всё равно он полезет тебе в нос, ты почуешь его по запаху у входа на галерею, или мне надо было возопить о том, что пепел всего класса стучит мне в сердце, и я не имею права отворачиваться, раз уж отправился в такое странствие. Наверное, это был мутант. А вероятнее всего, это был бандит. Бандит, который убивал людей, а вот теперь смерть изуродовала его самого. Или жизнь под землёй его изувечила. И я тут такой же буду, и меня изуродуют, от этого никуда не денешься, и не надо сопротивляться, надо привыкать. Может быть, впереди у меня тоннели за тоннелями, увешенные жертвами разборок.

После этих фраз я должен был бы тяжело вздохнуть и продолжить странствие.

И я, вздохнув, пошёл дальше, бормоча: "А вот хрен вам в грызло! Я ищу отца и найду его во что бы то ни стало…"

Но, положа руку на сердце, всё происходящее мне нравилось меньше и меньше. Нет, я не был ангелом, но та война, которую я увидел здесь, вовсе была ни на что не похожа звериная и страшная, под девизом "Умри ты сегодня, а я завтра".

Жестокость сочеталась со странной заботой о своих. Кролик подарил мне беруши, сказав:

– Носи всегда с собой. Пригодится ведь, причем в самый неожиданный момент.

Я не понял, зачем это мне, а догадался, отчего нужно носить с собой затычки для ушей, гораздо позднее. Со слухом у меня вообще творилось что-то странное временами на меня накатывал особый психоз, мне казалось, что я слышу происходящее в дальних тоннелях, причём звуки обычны например, падение капли с потолка, шорох ящерки в породе. Это началось с того момента, когда я посетил Царицу ночи. В Москве за собой я такого не замечал. Но пока мне это не мешало, и я не паниковал, но беруши взял с благодарностью. Действительно на всякий случай. Случай представился, и раньше, чем я думал. А пока я наблюдал противостояние в шинелях, понемногу превращаясь из свидетеля в участника. В моей родной Москве всё же было понятие долгосрочной выгоды – живи сам и дай жить другим. Правда, одного маньяка как-то повесили на остатках колеса обозрения, и всякий мог увидеть тело в бинокль. Ни одна нечисть его не ела, и он провисел там, пока не истлел. Но это-то было дело житейское, а тут убивали часто без всякого смысла и выгоды. Климат у них, видать, был такой.

Но я тут же остановил себя: ведь есть и другой Петербург. Петербург военных медиков со станции "Площадь Ленина", отчаянных технарей с "Техноложки", весёлых торговцев с "Сенной". Они ведь тоже есть и, наверное, никуда не денутся. Меня занимало то, как летуны, да и прочий криминал, догариваются с богами. В религии всё перепуталось, возникли новые причудливые культы. Я всё больше держался Кролика. Кролик был вор с мистическим уклоном. Жулик и вор он был, впрочем, вполне нормальный. А вот его дружок по грибной тематике был человек особенный. Его все звали просто Хаммер. Я знал, что "хаммер" означает "молоток", но ни видом, ни характером этот человек ни на какой молоток не походил. Он всё-таки меня рекомендовал здешним жителям, отчего я чувствовал себя обязанным. Ну а если честно, то потом он довольно сильно заинтересовал меня своими путаными странными речами. Этот персонаж не просто увлекался мистикой, он и похож был на какого-то сектанта, с жиденькой своей бородкой и длинными волосами, рассыпанными по плечам. Какой уж тут молоток… Благообразный вид, впрочем, не мешал ему разбойничать в тоннелях.

Мы однажды поднялись в верхний вестибюль "Нарвской", и он принялся молиться вслух, как будто в храме. Оказалось, что он молится Отцу нашему Сталину и Брату его Кагановичу. Я спросил, обводя рукой полуразрушенное помещение:

– А это вообще что?

– Это капище. Тут стоял Сталин. Ты посмотри. Он жестом гида повел рукой по кругу, и я увидел, что все изображенные здесь у стен персонажи смотрят в центр, в зияющую пустоту, на месте которой явно раньше что-то было.

– И что? Тут был Сталин?

– Ну да. Только Сталин не был. Он всегда есть. Он в своей книге так и написал: "Если люди доброй воли соберутся где-нибудь на митинг, то я буду между ними". А тут ещё и место удобное, сюда приходят молиться. Приходят ещё в центр. У нас там ещё один памятник Сталину стоит.

– С верблюдом?

– Ну да, видишь, сам об этом знаешь. У нас есть ещё место для молитв на Ржевке, но туда сложно добраться. А оттуда молитвы вернее доходят.

– Сталину?

Я перестал понимать Хаммера.

– Ну а что ж тут такого? И Ленину молились. Где-то церквей полно, а у нас это. Сталин вообще любил рабочих людей, а у нас тут пролетарские районы.

– Да человек-то был так себе.

– Много ты понимаешь! Я-то знаю, что ты просто не в теме, из дальних московских краёв. Но ты это нашим верующим скажи, я погляжу, что от тебя останется. Ты вот был на "Новокузнецкой"? А на "Кропоткинской"?

– На "Кропоткинской" был только в детстве. А на "Новокузнецкой" я был, но недолго. Ничего особенного, но темно очень освещение там тусклое, а народ странный. Говорят, что станция эта очень нехорошая, да только я не знаю, в чём дело.

– Так я тебе, Саша, скажу, в этом и заключена разница между Московским метрополитеном и питерским. Они раньше оба были имени Ленина, но внутренне они совсем разные. И не верь тем, кто скажет, что вся разница в том, что у нас, в Питере, метро более глубокое, чем в Москве. Это всё правда, конечно, но дело не только в глубине. Несмотря на то, что у нас все станции, как правило, глубокого заложения, мутантов у нас не меньше, и проблем из-за плывунов гораздо больше. Вон инженеры как рэкетиры нас постоянно доят, разводят на плановые и внеплановые услуги.

Хаммер пустился в рассуждения: дело, дескать, в том, что весь их метрополитен построен после Сталина, а московское метро пережило перемену идеи.

– Ты пойми, Саша, каждая из значимых исторических эпох оставляет после себя сооружения, присущие только ей одной, вдохновенно вещал он. Пирамида Ленина, сталинские барочные дворцы и высотные здания суть сооружения, привязанные к определенному стилю, немыслимому в другой эпохе. Московский метрополитен тоже мистический символ. Люди десятилетиями ездили в нём, не понимая, как они пропитываются мистикой архитектуры метрополитена, не понимая, что они начинают говорить не с попутчиками, а со статуями на станциях… По-моему, обычно на стены станций пассажиры не смотрели, у пассажиров других забот более чем достаточно. Я вот видел старые фотографические альбомы со снимками, сделанными ночью на станциях. Ночью снимали, чтобы было поменьше народу и можно сделать выдержку побольше. Но такая съёмка с большой выдержкой сыграла странную шутку со зрителем на фотографиях там повсюду странные прозрачные тени, сквозь которые просвечивает мрамор колонн. Для нас остаётся загадкой, кто они? Но, быть может, именно эти прозрачные существа символ социалистического человека?

Я стал сомневаться в здравомыслии Хаммера. Глупости какие-то, призраки… В автомат Калашникова я верил. В электрогенераторы тоже. А вот верить в призраки мне не было никакой нужды.

– Слушай дальше, – продолжал приятель Кролика. – Ты должен помнить, что символом нового мира стало именно это транспортное сооружение, станция на пути к светлому будущему. Темнота густа, не видно света, ни вперед, ни назад нельзя ему видеть. На десятом поприще стал выход близок, на одиннадцатом: поприще пред рассветом брезжит. На двенадцатом поприще свет появился. Поспешил он, рощу из каменьев увидев: сердолик плоды приносит, гроздьями увешан, на вид приятен. Лазурит растет листвою. Плодоносит тоже, на вид забавен.

– Что это?

– Это сказание о Гильгамеше, который проходит подземным путем бога Солнца Шамаша. Ты понимаешь, что это о предчувствии выезда метропоезда из тоннеля к перрону станции? Ну, помнишь это ощущение?

– Смутно помню.

– Но ещё важно и другое: в московском метро всюду следы древнейших цивилизаций. Первый из них это тема зиккурата, ступенчатой башни, которая отводилась главному сооружению страны асимметричному зиккурату-мавзолею на Красной площади. Ты помнишь, что он асимметричен?

Я ничего такого не помнил, но на всякий случай кивнул.

– Черты ступенчатой пирамиды есть и в высотных зданиях Москвы.

– Здания-то сохранились?

– Некоторые точно сохранились. За все не скажу. Так вот, сталинские высотки по форме, точь-в-точь как и зиккураты Двуречья, были опорными точками перспективы города. Такой же силуэт имеет наземный вестибюль "Динамо"…

-"Динамо", – ностальгически протянул я, вспомнив всё то, что у меня было связано с этой станцией.

– А ты всматривался в барельефы и узоры станций с древней глиптикой? Это ведь парчовый узор вавилонских печатей-валиков. Если попадёшь ещё раз на "Новокузнецкую", то увидишь, что станцию будто прокатали гигантским валиком, фигуры там повторяются периодически из сюжета в сюжет. Ведь ты не будешь спорить, что древний тип шумерского государства это, конечно, прообраз государственного устройства СССР накануне Второй мировой войны. Парусообразные колонны станции "Кропоткинская" точно повторяют колонны в Египетском дворике находящегося радом музея. Но тут начинается самое интересное: прямоугольное пространство островных станций первой очереди это внутренность, интерьер погребальной камеры. Только к погребальной камере приделаны рельсы и открывается дорога к светлому будущему. То есть в страну мёртвых! А наши гермоворота? Это вообще символ перехода из одного царства и другое, очевидно же! Но тут-то и произошёл излом. Я даже скажу, когда именно это случилось, в 1943 году. Тогда у нас в армии были введены погоны и, да будет тебе известно, чуть было не ввели эполеты. Сталин сменил свой защитный френч на белый с золотом китель и стал похож на нашего последнего императора.

– Ну да, – встрял я, – а людей, которых судили до войны за русский национализм, после неё начали брать повторно с формулировкой низкопоклонство перед Западом.

Но Хаммер меня не слушал и не услышал.

– Всё дело в Коминтерне! – запальчиво воскликнул он. – С исчезновением Коммунистического Интернационала исчез и старый дух метро. Свершился, так сказать, переход со станции "Комсомольская-радиальная" на станцию "Комсомольская-кольцевая". Ни одна из построенных в предвоенные годы станций не была национальной по духу. Зато "Киевская" и "Белорусская", названные так по одноименным вокзалам, то есть станции, открытые после войны, уже украшены украинским и белорусским орнаментами, панно с соответствующими сюжетами, плафонами и скульптурой. Империя как наследница прежних империй, вот что там было. А вот у нас в Питере всё открылось после смерти Сталина, и оттого никакого перелома не было, у нас всё проще. У нас город строгий и простой. Всё, что нам осталось, это место…
Не только Хаммер, но Кролик рассказывал мне и куда более странные вещи. Рассказывал он о том, что все боятся выходить на поверхность в "Автово", потому что там живут мутанты особого рода, похожие на боевых бегемотов. Я переспросил, и Кролик настаивал на том, что они походят именно на "боевых бегемотов", беспощадных и страшных. Самое ужасное в них было то, что никто не знал их повадок, никто так и не выяснил, что нужно этим существам, которые могут довольно долго сидеть в развалинах, а потом вдруг срываются с места и несутся по улице, давя своих и чужих.

Рассказал он и о том, что недавно возникла в Питере группировка "северных ниндзя", что они обчистили Кунсткамеру и пытались драться с автоматчиками кировской бригады с помощью антикварных мечей. Ниндзя тут же выкосили, но мечи, которыми все заинтересовались, пропали бесследно. Война с кировскими разгоралась. В какой-то момент они решились на наступление. Кировские договорились с военными с секретных объектов под заводом. Военных я понимал, кировские у них были под боком и вполне предсказуемы, а летуны мешали всем. Поэтому военные, обдумав ситуацию, вошли с рабочими бригадами в альянс и пропустили кировских через свою территорию.

Днём раньше я был в этом заложенном тупике и обратил внимание, что между камнями кладки там отсутствует цемент. Но я был никто, да и бандитов особенно не считал своими. Только имя отца держало меня здесь, а не товарищеские чувства. И ни с кем я не поделился сомнениями. И вот ночью кировские аккуратно разобрали кладку и пошли вперёд. После короткого боя нас прижали к границе станций, и даже мне, человеку стороннему, пришлось взять в руки оружие. Я с моим обострившимся слухом мгновенно оглох бы от выстрелов, если бы не беруши. И про себя я сказал спасибо Кролику, улестил.

Вокруг грохотало и визжало железо – это был нерабочий тоннель, в котором не было ничего, кроме мусора и мотовоза с платформой. Прикрываясь этим мотовозом, кировские пошли на нас в атаку. Там стояли старые самодельные гермоворота, запертые каким-то предателем. Кролик было попытался их открыть, но механизм заело. Кабели тут давно сгнили, да и вряд ли электропривод был напитан. Кролик начал крутить баранку ручного привода, но тут-то его и достали. Я стоял совсем рядом и увидел, как разрывается его лётная куртка на спине, будто изнутри кто-то хочет пролезть наружу через коричневую кожу. Только потом мне в глаза плеснуло кровью, а в ноздри дало горелым. Кролика мне не очень было жаль, но всё же он был одним из немногих, с кем я мог говорить о чём-то, кроме жратвы и быта. И теперь стало ясно, что в чёрную тьму тоннеля пролез маленький для всего человечества, но огромный для всех для нас пушной зверёк и, поводя носом, выбирает, с кого из нас он начнёт. Пришло время убивать, и мне нужно собраться. Я лёг за стопку каменной плитки и выделил медленно идущих к нам победителей.

Вот как я изменился с момента начала путешествия. Плавно, как меня учили, я подвёл мушку к шее идущего вторым. Именно вторым, потому что первый обязательно обернётся на звук.

Так и вышло, и вторая пуля была для него. Но тут я немного не рассчитал, и она вошла чуть ниже, чем я хотел.

Вот я и убил человека, даже двух. Я думал, что буду долго прислушиваться к этим ощущениям внутри себя, к тому, как изменяется сознание после того, как впервые убиваешь. Но ничего я не почувствовал, кроме удовлетворения от точного попадания. Так я радовался, когда точно попадал в цель из рогатки. И тут то же самое, это были враги, мы сошлись в бою, и я их положил. А сейчас, может быть, положат меня и потом меня съедят тоннельные крысы, у которых не будет на шее розовой ленточки.

Я попал, попал, попал! И два тела создали помеху для наступающих, а это нам и было нужно. Вот только летуны, может, когда-то и поднимались в воздух, во что я не верил, но стреляли они отвратительно.

Стрелять в тоннелях всегда очень страшно пули рикошетируют от ячеистых тюбингов, совершенно невозможно понять, откуда стреляют. И летуны били очередями, особенно не целясь. Воздух наполнился свистом пуль и треском крошащейся тюбинговой крепи. Страшно представить, что было бы, если бы тюбинги были чугунными.

Вот кировские были куда более страшными бойцами хуже вооружёнными, отвратительно подготовленными, но удивительно бесстрашными. Летуны стреляли куда меньше, сразу распределив цели, но кировских всё же было куда больше.

Нормальный такой Сталинград происходил вокруг меня, и бойцы той стороны были в таких же коротких ватниках, что я видел на картинках в старых книгах. На правильной ли я стороне? И вообще, есть ли тут правильная сторона, вот это мне было совершенно непонятно. Ясно только одно: нужно увидеть отца, а там всё станет понятно.

Потом они двинули вперёд мотовоз, откуда в нашу сторону сразу же забил короткими очередями пулемёт. Тут, понятное дело, всё стало просто: кто кого подсветит первый, тот и выиграл. Яркий свет фар слепит, и ты превращаешься в жалкого зверька, мечущегося в луче прожектора. Двум летунам, что выбежали вперёд, тут же разнесли их бестолковые головы. Я впервые видел, как разлетается человеческая голова. Как мяч с водой, который лопнул при ударе. Тут кто-то из более или менее хладнокровных летунов остановил мотовоз очередью по фарам. А я пока прятался.

"Спокойно, ещё спокойнее, я, конечно, уже не тот мальчик, что бредил об отсутствующем отце, но всё же это ваша кровавая бойня, а не моя кровавая бойня. Ну, бойня, но не надо уж увлекаться. "Всякая критика должна быть в меру", как сказал начальник станции "Сокол" на Встрече со свинарями", – уговаривал я сам себя.

Но всё кончилось довольно быстро летуны, наконец, застрелили машиниста чужого мотовоза, и, падая, тот нажал на реверс. Мотовоз пошёл понемногу обратно, и кировские побежали. То есть они как бы побежали, но в тоннеле сработали заложенные накануне осколочные мины, и те, кто бежал быстрее всех, уже веря в спасение, превратились в решето. Летуны побежали по тоннелю на соединение со своими товарищами, среди которых был и мой отец, разумеется. Наконец я увидел отца издалека. Я смотрел в его спину, обтянутую форменным кителем гражданской авиации. Я узнал ею сразу. Но вот он повернулся и, увидев его в профиль, я вдруг засомневался. Зачем это всё, вдруг это не он?

Я всегда верил, что смогу найти отца. Отец был большой и красивый, так я думал о нём в детстве. Сейчас я понимаю, что он не был по-настоящему красив, рост был у него небольшой, но главное, он был очень умный. Ума ему было не занимать, и я не верил, что такой хитрый человек, как мой отец, может пропасть даже в этом аду. "Но нет, это обязательно он",– решил я, наконец.

Ведь об этом я молил несколько лет тех богов, что были под рукой. Сбылись все мои мечты, но я не был счастлив, потому что то, что началось потом, было хуже войны.

Расправа над кировскими вершилась прямо в тоннеле, в незримой демаркационной линии между станциями, превращая врагов в путевые знаки для вероятных гостей. Я так понял, что место было выбрано именно в показательных целях. Для удобства пленных поставили на колени. Лётчик сам стрелял в затылок побеждённым. Я привык, что в подземных войнах пленных не берут, но в жизни такое видел впервые. Банг! и новый пленный валился на сторону. Банг! падал другой.

Но нет, это не мог быть он! Отец был хитрым, он любил розыгрыши, но никогда не был жестоким убийцей.

Я смотрел на предводителя в синем кителе с золотыми шевронами, и узнавание понемногу покидало меня, как отступает вода в море при отливе. Теперь он сидел на передней площадке трофейного мотовоза, свесив ноги, и курил какой-то невообразимый их местный самосад.

Нет, это был не он! И счастье заполнило меня. Нет, это не отец, и поиски мои снова будут казаться бесконечными. Нет, даже наверняка я ничего не найду, да только это лучше, чем иметь отца-людоеда.

Надо было уходить, но оказалось, что это не так просто. Я бежал на север по тоннелю, но успел дойти только до знака "Граница станции". Меня поймали там, и огромный сибиряк, с которым мы только что плечом к плечу дрались с кировскими, связал мне руки за спиной. Он ухмыльнулся: "Шаг вправо, шаг влево – попытка к бегству, прыжок на контактный рельс – провокация". И меня погнали к Лётчику.

– А с этим что делать?

Лётчик недоумённо посмотрел на своего подручного.

– Ну, типа, новенький на волю хочет. Без спросу ушёл. Я объяснил, конечно, что от нас не уходят, но он…

– Пусть идёт, – и снова затянулся своей вонючей папиросой.

Нет, это был не он. Точно-точно. И я пошёл в сторону "Балтийской" без всякой надежды встретить своих. Собственно, совершенно было непонятно, кто теперь для меня "свои". Владимир Павлович наверняка свалил, а уж в том, что Математик с Мирзо уже на пути к Москве, у меня не было никаких сомнений.

Да только на деле оказалось всё по-другому.
Я увидел странный, еле угадываемый в темноте силуэт человека, выглядывавшего из сбойки. Это был Владимир Павлович, он помахал мне рукой. Математик со своим адъютантом пошли на разведку наклонного хода, а Владимир Павлович остался ждать меня в сбойке между тоннелями. Наши наниматели предложили было трогаться без меня. Я им действительно был не нужен, это Владимир Павлович был у нас железнодорожный спец, а моя лётная карьера кончилась, ни к чему я им был, разве что кинуть врагам под ноги, если нас кто-нибудь будет преследовать.

– "Вперёд! кричал наш лысый математический друг. А я ему так: "А пошёл на…", и сам себе удивился, ведь я отвык ругаться за двадцать лет. Причём я-то знаю, что ругань просто не приводит ни к какому результату.

Я понимал, о чём говорит Владимир Павлович. Бывают минуты усталости и напряжения, когда люди забывают обо всем, чему их научила цивилизация, и такая минута наступила у Владимира Павловича, хотя ни разу я не видел его раздражённым.

– Они ещё помахали у меня перед носом стволами, но я сказал: "Стреляйте! Наконец-то мне представился случай разбить вам нос, прежде чем меня пристрелят. Начинайте, слюнтяи поросячьи!"

Последние слова совершенно не вязались с видом Владимира Павловича, и я решил, что они откуда-то из его прошлой жизни. Мы как бы почуяли волю, словно двое слуг, что понемногу поняли слабые места господ.

Одним словом, Математик с Мирзо проглотили бунт на корабле и ждали меня, чтобы идти на Васильевский остров.
Мой товарищ замолчал, видимо, ожидая, что я расскажу. Но я, медля, сел прямо на бетон, придумывая ответ на понятный, но неозвученный вопрос. Но никто ничего не спрашивал. Владимир Павлович, видимо, догадался, что если я ничего не говорю, всё так плохо, что и рассказывать больно.

И он был прав. Как было написано в каком-то журнале, что я читал в детстве: "Лучше жевать, чем говорить". Эти слова вылетали на картинке у человека изо рта, и его выбор был ясен.

И, вспомнив этот рисунок, я произвёл осмотр консервов мешках и в одной из них обнаружил банку с холодными бобами, перемешанными с большими кусками свинины. Я поманил Владимира Павловича и начал молча жрать. Ложка была с длинной ручкой, одна на двоих, и мы поочередно за пускали её в кастрюлю. Я был совершенно убежден, что ни когда в жизни не пробовал ничего лучше, и это тоже было по вкусу похоже на рассказ в одной из тех книг, что я читал детстве.

– Мамой клянусь, – с полным ртом пробормотал я, – только тут стало понятно, что такое настоящая "большая жратва".

Математик и Мирзо появились в самый разгар нашего приятного занятия.

– Что нас задерживает? – спросил Математик недовольным голосом. – Тронемся мы когда-нибудь или нет?

Вместо ответа Владимир Павлович зачерпнул ложкой бобы, облизал ее и передал мне. Мы не произнесли ни одного слова, пока банка не была вылизана дочиста.

– Ну, ясно, мы тут балду пинали, – сказал я, утирая ладонью рот, – Ничего не делали. И конечно, мы опаздываем. И все это по моей вине. Правда-правда, я понимаю.
Пока мы шли вдоль путей, Владимир Павлович объяснил ситуацию. Оказалось, что Математик с товарищем так и не нашли девушку, что искали, а девушка была им нужна позарез. Всё-таки чувство родства было у Математика, зря я в нём сомневался.
Мы жили в странных помещениях "Технологического института", сразу за мастерскими, поэтому сквозняки всё время доносили до нас запахи пайки, горячего металла и какой-то химии. Место было неважнец, сырое, да и питание скудное.

И дни шли не слишком весёлые, хоть я и радовался каждому. Дни страшные, голодные, когда дневная пайка сводилась к заметной горстке отвратительной толокнянки на лаваш. Но я любил, горько любил эту ужасную, хрен откуда взявшуюся, с каких йодистых и илистых берегов появившуюся, невскую сырость.

На стене Владимир Павлович указал мне табличку с указаниями. Там, на картонке с жёлтыми пятнами, значилось: "15 СВК в составе ГРД, ООД, 1/2СГ 2АЦ (это 2/7 КПТ), ГМЕХAT и 1 СГ без 1 зв. следует для выполнения СНАВР На ОНХ МАШ 32 в районе КПП 11, 12, 8 по выводу людей КЗ ПРУ13 и убежищ 10,11 и дальнейшей работы в ОП ОМП согласно приказу НГО ОНХ-2".

– Что это за галиматья? – спросил я.

– Это не галиматья, – отвечал Владимир Павлович, – это Совершенный новый язык, сейчас почти утерянный. Я и то не помню все слова. Вот ОНХ это объект народного хозяйства, ПРУ противорадиационное укрытие, СВК сводная спасательная команда. СНАВР срочные и необходимые аварийно-восстановительные работы. А вот из чего у них состояла команда, я и не понимаю. Вот ГМЕХАТ это что-то механизированное… Нет, не помню. В общем, "в восемь радиационная тревога, в девять начинаем полную эвакуацию". Двадцать лет, значит, висит, а может, и все сорок, судя по "народному хозяйству". Никуда не делась, а где эти спасательные команды, где этот объект народного хозяйства номер два?
Но за то время, пока я вёл свои, слава богу, неудачные поиски, Математик вёл свои, и они были куда более перспективны.

Оказалось, что Математик нашёл ссылку на какого-то Ваську, который мог знать таинственную девушку. Ему объяснили, что Васька это Васильевский остров, да только и тут он проявил настойчивость и нашёл возможный адрес девушки. Ему кто-то помогал из местных, и сдаётся мне, небескорыстно.

Владимир Павлович демонстративно поинтересовался местом, куда предстоит держать путь. Я его про себя одобрил, теперь я уже много чего узнал о подземном Петербурге: и об огромных городах, и об анклаве мусульман на севере, которые жили у Озерков и Коломягах. В Курбан-байрам, кстати, запах баранины доходил до "Петрогадской". Я узнал о войнах за запретный товар на "Улице Дыбенко" и о мрачных Блокадниках, существах, что жили вечно и понемногу стали оракулами и судьями. В общем, довольно я узнал, например, что есть масса мест, куда чужак, едва сунется, сразу превратится в экспонат Кунсткамеры. Только плавать будет не в спирте, а в подземных реках. И Владимир Павлович настойчиво спросил:

– Какой точно адрес?

Математик показал ему какую-то бумажку:

– Пятая линия, девяносто семь, одиннадцать.

И вот мы поехали на "Василеостровскую", долго и путано пробираясь вперёд. Утром Математик снова сверился с бумагами и картами. Он несколько раз всмотрелся в магическую бумажку, на которой по-прежнему значилось "5-я линия (тут была непонятная закорючка), 97 11". Но, скосив глаза, я видел, как недоверчиво он на неё смотрит, будто цифры за ночь могли поменяться местами.

Мы вышли с "Техноложки" и, когда начали торговаться за дрезину на "Сенной", прямо из тоннельной темноты к нам вышел Семецкий. Лицо у него было одухотворенное, и я понял, что он рвётся прочитать нам новое стихотворение. Читать ему не дали, но на дрезину взяли. Дрезина ехала медленно, и я лениво смотрел, как вьются по стенам десятки проводов толстых и тонких, да мелькают путевые знаки. Всю дорогу сюда я двигался сначала по путевым знакам своих снов, а потом по путевым знакам метрополитена, да всё счастья не нашёл. И знаки-то оказывались фальшивыми я вспомнил перечёркнутый круг в тупике перед заложенным тоннелем, говорившим, что это, собственно, тупик. А потом тупик оказался как раз проходом, из-за которого пошла вперёд кировская братва.

Владимир Павлович сидел рядом, нахохлившись, как больная птица. Вдруг он встрепенулся и сказал:

– А знаешь, в чём главное сходство Москвы подземной и подземного Питера? А вот в чём тут воздух один и тот же. На поверхности он разный, там всякие бордюры с поребриками, подъезды с парадными, а внутри так одна атмосфера. Это, Саша, социальная атмосфера осажденного города, где разница между богатством и нищетой заключается в обладании куском конины…

Это были странные слова, ну откуда взяться у нас конине? Наверное, он хотел сказать свинины.

Но, несмотря ни на что, мы передвигались с удобствами и добрались до "Василеостровской" довольно быстро и вот уже стучали в двери внутреннего периметра перрона. С официального разрешения хозяев поднялись на поверхности никого не таясь.
Мы сразу же нашли гигантский заброшенный супермаркет, где разжились двумя тележками на колесиках. Рюкзаки были погружены в тележки, которые по разбитой мостовой ехали плохо, но всё же это было лучше, чем тащить эту тяжесть на себе.
Мы дошли до конца 5-й линии, но обнаружили, что никакого 97 дома на ней нет и быть не может. Нумерация домов обрывалась раньше, и последним было здание какого-то завода, видимо, оборонного, судя по огромным металлическим бочкам, раскатившимся из его ворот. Бочки были из нержавеющей стали, почти не тронутые временем. Они лежали посреди улицы, похожие на секции секретных ракет.

– Стойте, вдруг осенило меня. А не может быть так, что это дом одиннадцать, а квартира девяносто семь. То есть наоборот, понимаете?

Математик понял меня мгновенно.

– Собираемся, – скомандовал он.

И мы, поднявшись, безропотно потрусили обратно. Наконец мы остановились перед искомым домом, огромным, уходящим в глубь квартала, с каким-то внутренним двориком. Дом выглядел удивительно обшарпанным и даже оброс неприятным фиолетовым плющом. Я вообще заметил, что тут довольно много было этого плюща, что рос он непонятно откуда, но опутывал целые кварталы. Но мне-то, обсыпанному пыльцой Царицы ночи, было не привыкать.

Мы поднялись на четвёртый этаж и нашли квартиру. Оказалось, что какие-то гигантские апартаменты тут были нарезаны на крохотные комнаты. Оттого-то в адресе значилась цифра 97. Да только одна фальшстенка обвалилась, и дыра вела в соседнюю квартиру, совсем иную по стилю.

Это было жилище довольно странного человека, украшенное многочисленными пластмассовыми финтифлюшками, лепниной и позолотой такого радикально-химического свойства, что двадцать лет безвременья её не брали. Даже манная на гнутых разлапистых ножках была золотой. Но тут я уж не знаю, что это было за золочение.

Семецкий опять сбежал в дальнюю комнату, как в доме на Австрийской площади. Ситуация повторилась в точности. То есть расстановка сил была та же: мы в засаде, а неизвестные аборигены были потенциальной добычей. И Семецкого точно так же заперли в дальней комнате, чтобы никого не спугнул, только тут он не мог вылезти в окно. В скалолазании он не был ещё замечен. Меня поставили в угол на кухне, чтобы не мешался, а мне только это и было нужно. Я там как школьник, чуть ли не ковырялся в носу – это Математик искал своего родственника, а не я отца. Не мой был это праздник.

Хоть сидение наше в засаде повторилось, но совершенно с другим результатом.

Не навалился ещё вечер, как мы услышали шаги. Те, кто поднимались по лестнице, явно ничего не боялись. Компания молодых людей ввалилась в квартиру, и как только они зашли все, Мирзо тихо прикрыл входную дверь. Перед нами, притаившимися в разных комнатах, бродили довольно странные аборигены. Были они молоды, вовсе не на какие отбросы общества не похожи, а напоминали скорее музыкантов из симфонического ансамбля. Все в чёрном, то есть в длинных черных плащах и широкополых шляпах. Они принесли в эту пустую квартиру какие-то мешки и, судя по всему, собирались тут ночевать. Кто-то зажёг папиросу, и я понял, что это не табак, а какая-то трава. Плохо я знал, как пахнет конопля, а наверное, это всё же была она.

И вот тут Математик вышел из своего укрытия и спокойно, но довольно громко позвал:

– Лена!

Одна из девушек сдавленно вскрикнула, а её спутники замерли на месте. Один из чёрных стал выдирать из-под пальто какое-то оружие, но Мирзо прямо от живота дал короткую очередь, которая снесла молодого человека в сторону. Он упал на колени, из груди его бил прямой фонтанчик крови. Сердце выталкивало жидкость порциями, и оттого казалось, что он плюётся на грязный пол. И вот он завалился, потеряв свою странную шляпу.

Видимо, я засмотрелся на это, потому что один из чёрных оказался неожиданно близко от меня. Ба! Да это была девушка, я сначала этого не понял, потому что она была высока ростом, а длинное пальто скрадывало фигуру. Своей шляпы она тоже лишилась, да только это её не смущало. Она не подбежала, а как-то подпрыгнула ко мне и с размаху треснула мне кулаком в подбородок. "Вот это удар", подумал я, прежде чем она кулаком впечатала меня в стену. Сознания я не потерял по совершенно непонятной мне причине.

Эта сумасшедшая девка напоследок пнула меня ногой, рванула на себя дверь, оказавшуюся рядом, па которую я, признаться, не обратил внимания. Треснули ветхие обои, посыпалась штукатурка, и девушка, дробно стуча ботинками, ринулась вниз по лестнице чёрного хода.

"Ну ни фига себе, сходил за хлебушком…" как обычно говорил начальник станции "Сокол", рассказывая анекдот о том, как из-под мотовоза выкатилась окровавленная голова.

Голова у меня и правда почти отваливалась. В комнате ситуация между тем изменилась. Девушка рвалась из рук Мирзо и кричала непонятное:

– Лукас! Лукас!

Обращалась она, видимо, к убегавшей. Один из чёрных валялся, как и прежде, в центре комнаты, и под ним уже натекла довольно большая лужа чёрной жидкости. Второй полулежал в углу, не дёргаясь, а Владимир Павлович стоял у стены, меланхолично насвистывая, будто всё происходящее к нему никакого отношения не имеет. Математика не было видно. Я осмотрелся: мой затылок оставил на штукатурке небольшую, но хорошо видимую вмятину с расходившимися от центра трещинками. Потирая голову, я пошёл к остальным и чуть было не стал очередной жертвой этого весёлого мероприятия. Находившийся в прострации юноша, что сидел, скрючившись, вынул-таки ствол, какой-то старинный, изящный пистолетик, и пальнул не целясь. По странному стечению обстоятельств все сегодня хотели моей смерти. Пуля просвистела у меня над головой и сбила здоровенный кусок лепнины с карниза. Мирзо, практически не глядя, выпустил назад очередь, и молодого человека отбросило к стене. Он раскинул руки, как пришпиленная букашка крылья. Таджик подошёл к нему и сделал контрольный выстрел. А потом повторил это с другим аборигеном. Не сказать, что мне это нравилось, но выбирать сторону в этой перестрелке не приходилось. После всего этого Мирзо вдруг резко и коротко ударил девушку по затылку. Она обмякла, и он туго спеленал её шнуром, который достал из одного из бездонных карманов своей разгрузки. Мирзо вскинул девушку себе на плечо, как безвольную добычу, и понёс через пролом в соседнюю квартиру.

Там, в пустой огромной комнате, нас ждал непонятно как сюда переместившийся Математик. Он сидел на табуретке. На коленях у него был всё тот же гроссбух.

Он внимательно всмотрелся в лицо девушки, держа её двумя пальцами за подбородок. Девушка, очнувшись, вертела головой и попробовала укусить Мирзо, но он коротко и точно хлестнул её по лицу ладонью.

– Что мы в нём нашли? Чем мы виноваты, что с ними связались, – пробормотал, глядя на меня, Владимир Павлович. – Эсэсовец, животное, я сам видел, что он смотрит на людей, как на мясо.

Я промолчал. Какие эсэсовцы, о чём это он? Выглядело это так, будто на чистом воздухе и солнечном свете из глубины сознания Владимира Павловича стали всплывать какие-то старинные книги, и он беседовал не со мной, а с их персонажами.

– О господи! – сказал Математик. – Сколько на ней всякой гадости. Так и ползают…

– Кто ползает? – удивленно спросил Мирзо.

– Да вши. У нас их не было, двадцать лет, нет, тридцать лет их никто не видел. Прежде чем с ней говорить, надо сначала ее вымыть, продезинфицировать…

"Вот и ещё одно дело", подумал я. Математик, словно угадав мои мысли, добавил:

– Ничего, что времени нет. Брить её. Только бы она не сдохла с непривычки.

"Нет, печально подумал я, это не его родственница…".

Мирзо, повинуясь его указаниям, разжёг на выложенном кафельной, удивительной красоты плиткой полу прихожей костёр. Когда обломки двух кресел весело затрещали в огне, Мирзо поставил в центр композиции ведро и стал греть воду. Девушка затравленно глядела на нас, а особенно на Математика, который придвинул свою табуретку к пламени. Она своим звериным чутьём чуяла в нём главного.

Мебель стремительно превращалась в угли, было спокойно и страшновато. Говорить ни о чём не хотелось. Затем Мирзо налил воду в большой таз. Он подтащил девушку к тазу и вытащил свой большой и, как я знал, острый как бритва нож. Девушка забилась мелкой дрожью, ровно настолько, насколько позволяли верёвки. А верёвки позволяли ей совсем немного.

В этот момент я понял, что такое родовая память. Мирзо действовал так же, как и его предки до Катаклизма, и предки его предков. И я представил себе, как он режет горло этой девушке, точно так же, как и его сородичи резали баранов, быстрым и резким движением, а потом, поддёргивая вверх тушу, чтобы дать стечь крови. Я даже замотал головой, чтобы отогнать это видение. Между тем Мирзо макнул замычавшую девушку головой в тёплую воду и принялся её брить, время от времени швыряя на бетонный пол шматки волос неопределённого цвета. Она уже не мычала, не билась под его рукой, а только мелко-мелко дрожала, и я опять вспомнил, что в тех книгах, что я читал, бараны, в конце концов, обмякали, поняв, что сопротивление бесполезно. Мирзо выбрил девичью голову, и тогда я понял, зачем это всё затеяно. Прямо на макушке были видны очертания странной татуировки линии и цифры, причём татуировка оказалось выполненной в два цвета. На макушке, на серо-белой коже выступили причудливые линии, и видно было, что за много лет, прошедших со времени нанесения татуировки, карта расплылась. Я лишних вопросов не задавал, ясно было, что это. Ну и хорошо, подробностей мне знать не надо, хотя и так было попятно, что на девичьей голове находится часть схемы Ленинградского метрополитена с какими-то цифрами. Математик всмотрелся в них и скомандовал своему адъютанту:

– Ровнее держи, ровнее, я сказал!

Несколько раз щёлкнул фотоаппарат, а потом Математик стал перерисовывать схему себе в книгу. Я понял, что он до конца не доверяет электронной технике: сядут батареи, мы попадём в мощное магнитное поле, мало ли что может случиться. А рисунок останется, и с ним всегда можно свериться. Если ты, конечно, не ослеп. Ну, или сам рисунок не пропал, не порван и не сожжён.

Мне много раз жизнь доказывала, что самыми долгоживущими оказываются наиболее простые методы записи. Кто-то рассказывал, что после Катаклизма остались чертежи опреснительных машин, по которым изготовили эти аппараты, безотказно снабжавшие водой население метрополитена. А вот руководства, что были сохранены на электронных носителях, никто не смог прочитать, сказалась какая-то несовместимость форматов. Они просто не открылись на уцелевших компьютерах, которые задорого были куплены на других станциях. Компьютеры оказались бесполезными, а жалкая и ветхая бумага жила себе и хранила всё, что нужно.

Математик меж тем закончил перерисовывать картинку и захлопнул свой гроссбух.

– Всё, можно развязывать, – сказал он и встал со своей табуретки.

Лысую девушку развязали, и она обескуражено села на пол, не делая попытки куда-нибудь бежать. Математик был доволен, и это можно понять: что-то важное он уже сделал, записал в свою книжищу и улучшил свой сволочной мир. Я вот только беспокоился, не уберёт ли он девушку как лишнего свидетеля. Но, кажется, Математику было сейчас не до неё.

Он весело велел достать припасы, и мы разложили их на безумной красоты резном столе, во многих местах уже порезанном чьими-то ножами. Мы дали кусок и лысой девушке, и та молча жевала свиной концентрат, будто позабыв, что внизу лежали, ещё не до конца остыв, два её товарища. Мы, впрочем, позабыли и о Семецком, и он явился сам, раскачав свою дверь и припёртую к ней деревяшку. Я думал, что Семецкий будет расспрашивать, как и что произошло. Но нет, как только он увидел девушку, так радостно и заблажил:

– Лысенькая… Иди сюда, лысенькая.

Девушка покорно прижалась к нему, и я только теперь прилежно её рассмотрел. Мне она показалась несколько безумной. Я видал таких в Москве среди беженцев, что попали под удар психотропного излучения. Человек не то чтобы сходит с ума, но становится слишком покладистым и доверчивым, точь-в-точь как молодой щенок, постоянно рассчитывающий на заботу и ласку. Не знаю, может, тут от грибов такое же происходит, но я и думать в эту сторону не стал. А вот поэт своего не упустил и даже не ушёл побыстрее в глубь квартиры, а бочком уполз вместе с лысой девушкой.

Математик смотрел на это хмуро, но не препятствовал. Девушка была, видимо, чем-то вроде зверька бессловесного, но ему пока нужного. Я думал, что он её застрелит или отдаст Мирзо, чтобы тот прирезал её, как овцу. Ведь живая девушка угрожала тайне, тем рисункам и снимкам, что сделал Математик. Но ожидавшейся зачистки почему-то не воспоследовало. Это подрывало логику событий в моих глазах, но ничуть меня не печалило. Печалило меня то, что я второй раз оказался на стороне зла, навеки став его соучастником. Уж потом никакому Кондуктору не расскажешь, что не хотел, что такова логика жизни после Катаклизма, или, как здесь говорят, Катастрофы.
Отчего-то Математик принял решение не возвращаться прежним путём. Но и прежний путь изменился. Когда мы вышли из дома, страшный ветер просто вырвал у нас из рук входную дверь и с размаху ударил ей так, что сверху на меня упала жестяная табличка "Берегите тепло". Табличка была актуальная – холод пробирал меня страшный. Мы вышли на набережную.

Мирзо первым увидел блеск оптики в окне и шмыгнул за обломок фонарного столба. Мы тоже мешками повалились у решётки. Я понял, что странного было в этом доме, везде окна были выбиты, а тут аккуратно вставлены. На первом этаже они были закрыты аккуратно прибитыми досками, а вот наверху были настоящие стёкла. Одно окно осталось открытым, и там я увидел фигуру человека, который помахал нам рукой. Посовещавшись, мы пошли в этот этнографический музей прятаться от ветра.

Хозяин в кофте с галунами встретил нас у подножия лестницы, и это оказался довольно крепкий, я бы сказал, упитанный человек с китайской бородкой. Да что там говорить, хранитель Кунсткамеры был настоящий китаец. Я немного видел китайцев в жизни, вот корейцев да, корейцев у нас на "Соколе" хватало. И дедушка Ким, что учил меня дыхательной гимнастике, был настоящий кореец, но человек, стоявший передо мной, имел совсем иной разрез глаз. Ким учил меня, что отличать восточные нации нужно именно по разрезу глаз.

Китаец церемонно поклонился, и я заметил, что шутки шутками, а за ним всё же стоит ручной пулемёт, прислонённый к косяку двери. Видимо, разные гости бывали в этом здании. Китаец совершенно не удивился, узнав, что мы из Москвы. Он вообще ничему не удивлялся, ни непогоде за окном, ни нам. Разве что напряжённо всмотрелся в девушку, которая топталась перед лестницей. Он взял её голову в ладони и посмотрел в глаза, а насмотревшись, с жалостью поцокал языком.

Так бывает, когда человек обрадуется какому-то предмету, а потом увидит в нём трещину или сколотый край и опечалится. Но после этого китаец вынул из кармана два металлических шара, тут же зазвеневших, и вложил их в руку девушки Лены. Она с восторгом принялась катать их в ладони и полностью ушла в это занятие. Причём ушла так, что до ночи мы её не слышали и не видели. Китаец сказал, что самое время пить чай. Невелико было угощение, да в такой час дорого. Мы уселись за низким стоном, и китаец разлил чай с явно ощутимым гнилостным привкусом. Я пил да нахваливал, Владимир Павлович тоже, а ног Математику эта обстановка была как-то не по сердцу. Математик смотрел на китайца с видимой опаской. Они были как два медведя в одной берлоге, и было похоже на то, что Математик боится, что китаец узнает о нём что-то лишнее. Хозяин Кунсткамеры, казалось, ничего не замечал, экспонаты вокруг и то казались более одушевленными. Манекены в латах с копьями мотали головами, ватные халаты шевелились в витринах, трепетали старинные карты на стенах. Это мне только казалось, конечно, но после слуховых галлюцинаций, которые я стал замечать в этом городе, я уже ничему не удивился бы. Китаец, оглаживая свою кофту с галунами, меж тем с сожалением рассказывал, что множество людей пыталось проникнуть в его владения, чтобы выпить спирт из банок с уродцами. Правда, потом какие-то более организованные хулиганы украли из экспозиции все самурайские мечи. А китайский генерал, застывший в витрине в своём странном халате и шлеме с высоким плюмажем, похожем на коричневый цилиндр соцветия рогоза, казалось, кивал и приговаривал: Да-да, все самурайские и китайские, впрочем, тоже. В такт этому киванию качались золотые кисти у него на животе. Вот какие вещи делал здесь сквозняк. Да и снаружи здания, впрочем, ветер был такой, что гнул деревья.
Рядом, в углу, стояла восковая, так мне показалось, фигура человека с бородавкой. Был он толстоват, немолод, одет во френч, а что означал, было совершенно непонятно. Однако я приготовился к тому, что всё тут непонятно к чему. Так оно и вышло. Товарищи мои пошли в подвал, где работал нужник особой системы с настоящим сливом, правда, ручной заливки. Чувствовалось, хозяин в сортирах понимает. Я в очереди становиться не стал и приступил к светским беседам. А как вас по отчеству? спросил вдруг хозяин быстро. Да можно и без отчества. Нет, лучше уж с отчеством. Таковы мои правила.

– Меня Александр Николаевич зовут, – ответил я и, произнося отчество, вспомнил в этот момент об отце. Это было как лёгкий укол напоминания.

– Скажите, – спросил я, – а что это за повар тут бродит?

– Повар?

Я рассказал ему об участи собак на Дворцовой площади. Он не сразу догадался, что за псевдоповар ими закусывал, а потом сказал:

– Позвольте, вы же видели шары. Это шары и есть, у этой биомассы, её почему-то любят называть псевдоплотью, но это одно и то же, есть примитивный разум. Эти шары копируют предметы. Я видел, как они образовали подобие адмиралтейского льва. А в вашем случае они повторили форму какого-то пластмассового повара, что двадцать лет стоит около мёртвого ресторана и зазывает отсутствующих прохожих. Оттого-то он и был такой неестественный. Ведь этот рекламный повар, наверное, единственный, кто в этом городе ходит в белой куртке и колпаке.

Потом заговорили о памятниках, которых, кажется, на поверхности было больше, чем людей. Я хотел спросить про странные дыры в скульптурах, но китаец опередил меня:

– А, дырка в императоре? Это его хотели перенести, да только хвост оторвали.

После некоторого замешательства выяснилось, что он имеет в виду памятник Александру III. Именно его китаец считал настоящим блуждающим памятником, который видели в разных местах города. Не так давно, уже после Катастрофы, его хотели перетащить к Смольному, да к этим людям пришёл Кондуктор, и памятник теперь стоит посредине Литейного, прямо на платформе тягача. Ну и с дыркой вместо хвоста, это да, правда.

"Нет, решил я, пожалуй, не стоит спрашивать его об остальных изваяниях". Но, словно угадав эти вопросы, китаец нахмурился:

– Знаете, Александр Николаевич, вы, мне кажется, человек странный. Вы человек недобрый. Нет-нет, я вижу, вы обиделись, а я вас вовсе обидеть не хотел. Ведь вы человек непростой, с целью, что говорится. У вас не просто тут корысть, а идея. Идея-я! А в этом городе такому человеку сложно. В этом городе идейного человека корёжит прямо как от смертельной дозы излучения. Много я тут видел таких идейных людей в поисках чего-нибудь. Да и на Васильевский остров точно не стоило соваться. Тут, знаете, не жить, а умирать хорошо. К нам тут отовсюду помирать приходят. Вам что, смерти надо? Или вам нужна встреча с Механобром, что здесь обитает, на Васильевском? Вы к ней готовы? А вам ведь ничего такого не надо. Нечего чёрта искать тому, у кого он за плечами.

– В смысле? Какого чёрта? – решил я всё же вмешаться в его проповедь.

– Это так, присказка. А если хотите совет, и совет простой, одним словом, не надо было вам ехать сюда.

Хранитель Кунсткамеры уставился в мои глаза своими жёлтыми и немигающими. Он смотрел так, что мне натурально делалось хуже и хуже.

– Вы спознались с этим городом, как тот ученик, что спознался по неразумению с женой своего учителя. А учитель это заметил, но не подал виду и молчал. Раз он послал ученика кормить свиней. Но едва тот вошел в хлев, как тут же превратился в борова. Ну и, как вы понимаете, Александр Николаевич, этот учитель сейчас же послал за мясником. Мясник зарезал борова и стал продавать мясо. Никто ни о чём и не догадался, тем более что учитель всем говорил, что молодой человек давно уже у него не бывал. Только отец его искал, впрочем, это совсем другая история. Истории о путешествиях всегда построены на том, что кто-то кого-то ищет.

Вдруг он расхохотался:

– Да ладно, бросьте! Не будьте так серьёзны. Вот ко мне, ещё буддисты приходят. Весёлый народ, ничего не боятся.

– Совсем ничего? И даже собак?

– Даже собак. И Кондуктора не боятся, потому что Кондуктор как-то параллелен их представлению о жизни и смерти. Когда всё началось, они невозмутимо переместились с Приморского проспекта на станцию "Старая деревня". Причём никто из них по дороге не погиб. И вот теперь они сидят себе в сумерках "Старой деревни" и с утра до ночи дудят в свои длинные трубы. Правда, у этих буддистов из "Старой деревни" особая, модифицированная вера. Они, например, запросто едят мясо и ходят с оружием. Я им не судья. У меня вот тут работает туалет, это ли не удивительно? А буддист, знающий толк в котлетах, это совершенно естественно. Вот придумать, как ножным насосом накачать в сливной бачок воду, это наука, а человеческие причуды это проза жизни. Мы живём здесь, и это счастливая жизнь в Аду.

– Мы все так живём.

– Единый план Ада есть уже плод высокого гения.

– Что это?

– Это Пушкин.

-Да? – Я сказал это просто для того, чтобы заполнить паузу. Найдётся же у людей слово на всякий случай. А мой собеседник, этот китайский чёрт, он говорил как какой-то индейский вождь, как если бы заговорила одна из тех масок, что висели у него за стёклами гигантских шкафов…
Мне снова приснилось лётное поле, над которым повисла тяжёлая пелена туч. Дождь молотил по домику метеорологов, рядом с которым безвольно обвисла красно-белая "колбаса". В воротах не было часового, и я просто обогнул такой же красно-белый шлагбаум и пошёл к вышке. Странно, что во всех этих снах вышка всякий раз выглядит по-другому. Сейчас это было здание, похожее на летающую тарелку, точь-в-точь как вестибюль "Горьковской", только поднятый на высокий постамент. Я шёл к нему наискосок через поле, хотя это считается плохой приметой. Отец бы никогда не пошёл так, да и я тоже. Я проклинал себя за это, но всё равно шёл, пока, совершенно мокрый, не достиг дверей. Двери оказались закрыты. Никого я не встретил в этом сне, некого мне было спросить, что делать дальше. И вот, проснувшись и прижимая руки к мокрому лицу, я понял, что мир ещё больше изменился. Требовательно и грозно выл за стеной ветер, вызывая желание бросить всё и бежать, не разбирая дороги, лишь бы выбраться из этого дома, гудевшего как труба.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   18

Похожие:

Владимир Березин Путевые знаки Серия «Вселенная Метро 2033» №01 iconДмитрий Глуховский Метро 2033 Серия: Метро – 1
Его станции превратились в города-государства, а в туннелях царит тьма и обитает ужас. Артему, жителю вднх, предстоит пройти через...

Владимир Березин Путевые знаки Серия «Вселенная Метро 2033» №01 iconДмитрий Алексеевич Глуховский Метро 2033 Метро 1 Дмитрий Глуховский Метро 2033
Мир стоял на пороге гибели, но тогда ее удалось отсрочить. Дорога, по которой идет человечество, вьется, как спираль, и однажды оно...

Владимир Березин Путевые знаки Серия «Вселенная Метро 2033» №01 icon«Метро 2033»: Популярная литература; 2007 isbn 978 5 903396 03 0
Его станции превратились в города государства, а в туннелях царит тьма и обитает ужас. Артему, жителю вднх, предстоит пройти через...

Владимир Березин Путевые знаки Серия «Вселенная Метро 2033» №01 iconХерсонська обласна наукова медична бібліотека
Березин, А. Е. Фелодипин в лечении пациентов с артериальной гипер-тензией и сопутствующей патологией [Текст] / А. Е. Березин // Therapia....

Владимир Березин Путевые знаки Серия «Вселенная Метро 2033» №01 iconПрограмма тура: Программа тура 1 день (понедельник) 09: 15 Отъезд...
...

Владимир Березин Путевые знаки Серия «Вселенная Метро 2033» №01 iconПрограмма тура: Программа тура 1 день (понедельник) 09: 15 Отъезд...
Маршрут: Владимир Боголюбово– Суздаль Иваново Кострома – Ярославль – Ростов Великий – Переславль–Залесский – Сергиев Посад Александров...

Владимир Березин Путевые знаки Серия «Вселенная Метро 2033» №01 iconГолографическая вселенная
Талбот Майкл. Голографическая Вселенная / Перев с англ. – М.: Издательский дом «София», 2004. – 368 с. Isbn 5-9550-0482-3

Владимир Березин Путевые знаки Серия «Вселенная Метро 2033» №01 icon“история русского метрополитена” УчительЗагороднева В. А. Санкт-Петербург,...

Владимир Березин Путевые знаки Серия «Вселенная Метро 2033» №01 iconПрограмма тура: 1-й день (среда) 09: 15 Отправление от ст метро «вднх»
Сергиев Посад Переславль Залесский Ростов Великий Ярославль Кострома Иваново Боголюбово Кидекша Суздаль Владимир

Владимир Березин Путевые знаки Серия «Вселенная Метро 2033» №01 iconЭпизод первый: в длинной очереди за счастьем
Разгневанная Вселенная поперхнется вами, как мелкой косточкой, и выплюнет в Никуда. Вы будете барахтаться, запутавшись в звездах,...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница


<