Смерть




НазваниеСмерть
страница6/48
Дата публикации10.12.2013
Размер6.42 Mb.
ТипДокументы
uchebilka.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   48
48
полагает недоверие к бренному естеству: так, для озабоченного благодаря его рентгеноскопической прозорливости самые непроницаемые экраны прозрачны и сквозь сияние румянца живой плоти проступает насмешливый оскал маски смерти; углубляясь все дальше в недра видимого, проникая под кору и сквозь оболочку, открывая за лицом изнанку и заглядывая по ту сторону всех вещей, он наверняка обнаружит под нарядом кожного покрова безобразный остов: кроме скорчившегося чудовища, нет иной истины в темной глубине. Есть ли в этом гипостазировании отрицания, проникающего внутрь самой жизни, нечто иное, нежели метафора или миф? Сказанное Бергсоном о небытии, Спинозой о зле следовало бы отнести и к имманентной смерти. Домашнюю смерть, которая, по утверждению Рильке, поселяется в жизни, можно принять за первопринцип, — но лишь так же как молчание называют языком: ведь если поэты переводят позитивность звука в разряд негативных величин и говорят о том, что слышат голос тишины, — это не более чем оборот речи. Подобным образом и субстанциализм гипостазирует "интра-витальное" Нет смерти, придавая ему преувеличенное значение. Мифологический фантом подспудной (в буквальном смысле) смерти никогда не наполнит содержанием посюстороннюю философию, поскольку мысль о смерти по эту сторону есть мысль пустая. Разве не жизнь — смерть Бригге, вопиющего к небесам?
Итак, интравитальная смерть — фантом; полнота бытия в высшей степени плотна и позитивна и никогда не бывает разреженной. Однако же отказывать себе в праве рассуждать о небытии смерти на том основании, что оно немыслимо, значит оспаривать законность философской мысли вообще. Принимая в расчет только позитивность жизни, беззаботный номинализм впадает в упрощенчество, как и трагический реализм. Для плоского феноменизма и номинализма "отбрасываемая тень" — яркий эффект рельефности жизни — ничего не стоит. Со своей стороны "актуализм" — временная форма номинализма — ставит ни во что будущее. Номинализм был бы истиной только в том случае, если бы понятие сводилось к восприятию, а идея — к образу. Нам позволено выходить за рамки непосредственных данных актуального восприятия — и это не привилегия, а право разумного человека. Человек разумный и глубокий одарен особым талантом, позволяющим прозревать внутреннюю суть вещей, созерцать незримую красоту, слышать голос тишины, а в нем — другую музыку, неслышимую, но внятную душе, — и, наконец, воспринимать внутреннюю правду. Шум малого Китежа доступен телесному слуху; но колокольный звон Града незримого и
49
неслышимого, небесный благовест Китежа духовного обращен к тем, кто одарен двойным слухом. "Бродит смерть"... Так Габриэль Дюпон озаглавил свой одиннадцатый "Час печали": да, в этой жизни, которую в 35 лет обрывает чахотка, бродит смерть; бродит она и в спальне Мелисанды (в V акте), рыщет в "Песнях и плясках смерти" Мусоргского. Плотский человек думает лишь о том, что видит. А человек глубокий, видя присутствующих, думает о тех, кого нет, о том, чего он не видит, о том, чего здесь нет и что, быть может, не существует; он по-своему видит то, чего не видит, духовным оком зрит незримое. По Платону, это сверхъестественное, или сверхчувственное зрение проникает по ту сторону тонкого слоя видимости и противостоит восприятию видимости, как сверхпроницательное ясновидение — простому зрению, как интуитивное постижение сущности — чувственной интуиции, как умозрение — видению. Благодаря такому рентгеноскопическому дару двойного зрения ясновидец открывает вторую природу (которая, возможно, является первой) путем умозаключения или реконструкции ее под видимой поверхностью — природу, скрыто присутствующую и как бы пунктиром намеченную в актуальности непосредственно данного. Есть нечто другое, нежели плоская актуальность видимого; существует такое измерение, как глубина, которое легкомысленный сенсуалист считает миражом, а серьезный человек — достойным внимания. Задуманное по ту сторону воспринимаемого — вот первичный принцип заботы. Временная форма глубины — это наша способность выходить за пределы настоящего, принимать во внимание то, чего еще нет, но что будет, проектировать будущее, возможное или неактуальное, рассуждать о грядущем, приход которого будет проверен становлением, — ибо в свое время обудуществление проявит истину, виртуально уже присутствующую в настоящем. Иначе говоря, предвидение — это временная форма ясновидения: второе видение в нашем двойном зрении — это взгляд не "сквозь" или "под", а "вперед"; скорее опережающее видение последствий, чем зоркое проникновение в сущность. Проницательное сознание углубляет видение, а синоптически-предусмотрительное сознание расширяет горизонт вокруг точечного момента и обретает способность видеть чуть далее кончика собственного носа. Практически "темпоризация", или замедленность времени — это следствие темпоральности, благодаря которому предусмотрительный человек пользуется преимуществом, называемым у Б. Грасиана "mora", то есть преимуществом отсрочек и отлагательств, позволяющих выиграть время. Предусмотрительное — "фронетическое" — сознание — это сознание, озабоченное завтрашним днем. Био-
50
логически озабоченность — такое же свойство умственной деятельности, как мигрень — свойство мозга. Хронологически озабоченность — это состояние сознания, заранее занятого тем, чего еще нет, присутствием того, что отсутствует и что придет позже. Так же как видение невидимой сущности есть метафизический парадокс шестой книги "Государства", — упреждающее предвидение есть моральный парадокс, и в "Филебе" оно противопоставлено гедонистической поглощенности мгновением. Забота — вот цена, которую необходимо заплатить, чтобы не быть умственно-одноклеточным и преодолеть стадию моллюска, как сказано в "Филебе". Счастье — это забота о наслаждении. Оставаясь в настоящем, человек наслаждается в свое удовольствие, предается безраздельному блаженству; однако его беспокоят будущее и последствия наслаждения. Конечно, наслаждение включает последствия лишь как возможность и лишь с точки зрения разума. Ведь сколько бы я ни ощупывал мое наслаждение, как бы я к нему ни прислушивался, ни принюхивался, — его эмоциональный вкус не содержит ни малейшего привкуса будущего страдания, которое, быть может, мне угрожает; в нем нет ни малейшего намека на болезнь, которую мне предрекают: ведь спазмы желудка не выявляются аналитически, хотя бы как предощущение, в свойствах моего удовольствия, когда я смакую вредное лакомство; так что иногда мы предпочитаем думать, что эти спазмы добавлены нам в наказание. Наслаждение говорит одноголосым языком наслаждения, ничего не подразумевая... Ибо последствия удовольствия развертывает только время! Однако заботливым и благоразумным мы назовем того, кто, испытывая удовольствие, думает не о нем, но о боли, которую оно предвещает. Не думая о том очевидном наслаждении, которое он испытывает в настоящем, этот человек думает о неочевидном будущем страдании, которого не ощущает; как известно, здоровье — состояние временное, и оно не предвещает ничего хорошего; пока не жалуешься на здоровье, самое время о нем позаботиться! Точно так же благоразумным пессимистом можно назвать того, кто при ясной погоде думает не о ясной погоде, а беспокоится о грядущем ненастье, видя предзнаменование ненастья в безоблачном небе; летом он думает не о лете — его мысли заранее занимает осень, которая сменит лето; забота — это предваряющая мысль об осени в разгар лета. Где безраздельно блаженствующий человек думал бы только о сиюминутном, о погоде в данный момент, о поре в "метеорологическом" смысле, — там озабоченное сознание принимает во внимание "хроническое" время в целом. Ясное летнее небо омрачено для нас облачком заботы; и та же забота придает сомнительность удовольствию,
51
омрачая чистоту простодушного наслаждения. Несомненно, недоверие может быть побеждено доверием, то есть верой, излучаемой атомистическим восприятием, которое борется с озабоченной темпоральностью, используя то же оружие. Но недоверие невозможно устранить попросту под тем предлогом, будто принимать во внимание то, что не существует, — не существующее во времени Еще-не и актуально не существующую сущность, — это дьявольская черта и извращенность озабоченности. Является ли глубочайшей мудростью мудрость беспечности? В Евангелии приводится в пример невинность ласточек и зябликов, которые не откладывают денег и не делают взносов в счет своей пенсии. Не заботьтесь о завтрашнем дне; не беспокойтесь (Мф 6, 34; Лк, 12, 29). Настойчиво подчеркивается: для каждого дня хватит своей заботы, — да это и не забота, а работа данного дня, труд преходящего часа: работа сего дня — на сегодня, работа завтрашняя — на завтра, а совсем не так: на сегодня — работа завтрашняя и послезавтрашняя. Итак, питайтесь всякий день и изо дня в день хлебом беззаботности. То же повторяют, вслед за Евангелием, "адвокаты" ласточек Фенелон и Кьеркегор. Баснописец же, напротив, выступает в защиту многозаботливого муравья, в защиту предусмотрительности и всех тех, кто заранее собирает себе пропитание на зиму, пока она еще далеко. Мудрость мгновения, воробьиная мудрость — совсем не мудрость. Разве евангельские воробьи мудрее устриц в "Филебе"? Для того чтобы дитя могло напевать и лепетать, не заботясь о завтрашнем дне, необходимо одно условие: кто-то заботливый должен думать о его завтрашнем дне и обеспечивать это завтра. Условие, при котором может существовать младенческая мудрость, заключается в том, чтобы заботливый взрослый взял на себя беспокойство о содержании и безопасности младенца; ибо, в конечном итоге, именно забота исповедует мудрость беззаботности! Поистине, и для простейшего организма едва ли было бы достаточно существования одним мгновением — точечного существования: может ли так жить огромное мыслящее многоклеточное, называемое человеком? По крайней мере, надо признать, что глубокая рациональная истина заботы и глубокая поверхностная истина беззаботности суть две противоречивые и все же одинаково верные истины.
Забота о будущем, если проанализировать ее до конца, выражает грядущее настоящее смерти — ведь смерть есть последнее грядущее и будущее из будущих. Озабоченность скрытой глубиной в пределе выражает невидимое, отсутствующее присутствие смерти, ибо смерть — самая сокровенная тайна в тайниках нашей души. Тревога настоящего называется Будущее; тревога сегодняшнего дня зовется Завтра, а зав-
52
трашняя — Послезавтра. Но тревога из тревог, смутная и, наконец, последняя тревога зовется Смертью. И поскольку эта предельная тревога — самая отдаленная, она также и самая потаенная, ибо она — в глубине всякой глубины. Итак, сразу два измерения: вглубь и вдаль — говорят о том, что это тревога из тревог. Впрочем, оба измерения находятся в тесной взаимосвязи: ведь именно потому, что смерть есть наиболее удаленное во времени будущее, — это тайна, глубже всего захороненная. В этой тайне и этом будущем заключена подразумеваемая, скрытая, замалчиваемая трудность, обременяющая присутствие настоящего и настоящее присутствия. Во всяком случае, незримость смерти, ее полное отсутствие и даже несуществование в рамках вполне позитивной жизни не дают никаких оснований для утверждения, будто эта проблема есть псевдопроблема. Напротив, не-бытие смерти, как и неуловимость времени, представляет собой предмет философии по преимуществу. Но этот предмет, как все предметы философии и даже в еще большей степени, сомнителен, призрачен, эфемерен. Велико искушение локализовать его и ограничить особенными, критическими моментами проживаемого отрезка времени: например, попытаться рассмотреть смерть в свете старости, когда позитивность жизни истончается до прозрачности и нам кажется, будто смерть уже различима в чертах умирающего, подобно тому как изможденное лицо больного обрисовывает форму черепа, скрытого плотью. Это объяснимо: мы полагаем, что в преддверии последнего часа смерть более уловима, так как нам представляется возможным получить от нее известие непосредственно на месте события. В свое время мы покажем, что такая надежда ошибочна. Если бывают "откровения смерти", по выражению Льва Шестова, то их источник — скорее сама жизнь, нежели последний вздох умирающего. Очевидно, догматизм здравого смысла заставляет нас с наивным любопытством ждать каких-то проблесков, "последних" откровений, чего-то вроде предсмертных признаний осужденного на казнь... Что, если умирающий наконец огласит разгадку? В действительности речь идет не о разоблачении секрета в конце концов, а о раскрытии тайны в течение жизни, и эта тайна открывается нам в каждое мгновение жизненного интервала, вне зависимости от нашего возраста и от того, насколько удален момент откровения от нашего последнего мига. Смерть не скрывается, как вор, за занавеской, которую стоит только сорвать... Поэтому размышление о смерти не имеет ничего общего с концентрацией внимания. Внимание, а особенно сенсорное, определяет место в пространстве: оно обнаруживает, локализует, обозначает со всей возможной точностью, по абсцис-
53
се и ординате, наличие объекта или источник шума; в этом проявляется аналитичность внимания; оно охотится за деталями — наблюдает, выслеживает, всматривается и прислушивается; оно не упускает из виду некоторые особые объекты или определенные подозрительные и значимые признаки, которые требуется раскрыть; оно твердо противостоит рассеянности, способной распылить его усилия или поколебать целеустремленность. Расследование достигает цели, когда оно плотно сжимается, стягивается вокруг одной-единственной точки — мишени внимательного человека. К примеру, детектива привлекает то или иное обстоятельство, остановившее его взгляд; для психоаналитика истолкование случая облегчено вниманием к символической оговорке, к несостоявшемуся поступку. В еще большей степени это относится к врачу, который стремится выявить ненормальность дыхания, подозрительные хрипы, значимый симптом, обусловливающий диагноз. Внимательный человек укажет, где на самом деле источник боли, — а он не всегда там, где ощущает боль сам пациент; внимание подсказывает пациенту: вот здесь; здесь затаилась болезнь; боль живет именно в этом месте. Разумеется, сама боль никогда не бывает сосредоточена только в больном месте, в одном нервном окончании, — она создает ореол и затрагивает более или менее обширную поверхность: точечная в своем истоке, боль приобретает неопределенные и приблизительные очертания для того, кто ее испытывает... Вот почему врач умеет, когда это необходимо, отклонять слишком точные патогномические симптомы и рассматривать организм и даже весь психосоматический комплекс в его целостности. Однако боль где-то локализована, а болезнь, даже ставшая "атмосферным" явлением, лишь в редких случаях совсем не имеет анатомического субстрата. Что касается смерти, она затрагивает все наше естество в целом. И хотя любая болезнь может повлечь за собой смерть, смертность как таковая — не болезнь, и она не представляет собой, подобно неврозу, особую аномалию, более или менее случайную, проявляющуюся в характерных признаках и символах в поверхностном слое психики... Одновременно и норма и патология, смертность — это болезнь из болезней, которой подвержены и больные, и здоровые; и те, у кого "что-то есть", и те, у кого ничего нет и нигде не болит; те, кто умрет в тридцать лет, и те, кто умрет от старости, дожив до девяноста; смерть — это болезнь здоровья! Совершенно естественная, хором повторяют Эпикур и Марк Аврелий, Лукреций и Эпиктет, — и тем не менее всегда патологическая; соприродная человечности человека, но всегда чуждая природе живого существа: такова не поддающаяся определению болезнь, называемая смертностью. Это про-
54
клятие, рассеявшееся повсюду, пропитавшее судьбу рода человеческого, или (если называть вещи своими именами) эта конечность человеческого существа, собственно говоря, не требует от нас концентрации внимания — скорее, нам следует как бы предать себя во власть интуиции. "Размышление" о смерти, если оно существует, может быть только таким: рассредоточенной рефлексией, которая, в отличие от внимания, не боится отвлекаться и скользить между рассредоточенностью и рассеянностью; интенсивные усилия ума, напряжение зрения становятся второстепенными; испытующий взгляд, прочесывающие пространство прожекторы, тщательное выявление симптомов — все это для других случаев. Ни к чему выслушивать пациента в полном здравии; зато ухо души способно уловить пневматическим слухом намеки, рассеянные в массе жизненной позитивности. Правда, у Толстого на страницах, посвященных смерти, часто повторяется одно слово, и оно относится как раз к объективности: Внимание. В "Трех смертях" вторая покойница на смертном одре — воплощение внимания, внимания строго-величественного. Описывая в "Анне Карениной" последние минуты Николая Левина, автор отмечает внимательно-сосредоточенное выражение его взгляда. Быть может, эта объективно-внимательная аналитическая ясность действительно является привилегией умирающего, внимательного к тому, что — напоследок — решается стать знаком... Но для нас, посюсторонних, знаки по-прежнему таинственно растворены в целостности становления. Конечно, мы бываем внимательны к жизни, ибо как раз жизненная позитивность в основном и требует неусыпной бдительности и пристального взгляда; именно тонус жизни требует усилий проницательности. Но по отношению к смерти "внимания" нет: здесь, скорее, целиком расслабленное состояние ума — только оно согласуется с неопределенностью смутного изъяна, непонятного недуга, называемого смертностью. Отсюда следует, что размышление о смерти — отнюдь не специальная область, ограниченная каким-то определенным классом явлений и предназначенная для особой категории исследователей: такое размышление, которое представляет собой в итоге некий общий способ рассмотрения существования в целом, буквально (как и любовь) есть дело всех и каждого; здесь все компетентны и монополистов нет. Таким образом, озабоченность смертью — скорее метафорическое выражение: смерть, собственно, не относится к числу конкретных забот, обременяющих наше будущее, наши планы или карьеру. Во-первых, забота, как простуда или случайная травма, всегда имеет характер чего-то более или менее добавочного и побочного; во-вторых, заботы — это "неприятности": они бывают у некото-
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   48

Похожие:

Смерть iconУтопия жизни после смерти
«Нормальная» смерть, «ужасная» смерть, «ранняя» смерть, т е извращенное и нормальное в смерти

Смерть iconТело христово мозаика в абсиде храма св. Климента в Риме
Смерть – не главное в том, что мы видим. Мы видим любовь, которую смерть не сравняла с прахом, но которая через смерть поднялась...

Смерть iconМихаила чайковскаго (садыкъ-паши). 1'
Смерть иоей матери,— Донъ и семейство Северины Залевской.— Болѣзиь и смерть моего дяди, старосты бахтынскаго

Смерть iconСлово жизни Рим. 5, 12
«Как одним человеком грех вошел в мир, и с грехом смерть, так и смерть перешла на всех людей, потому что все согрешили»

Смерть iconЕженедельные чтения для медитативных групп
По словам автора трактата "Облако неведения", мы "преподносим свою слепую и нагую сущность настолько же нагой сущности Бога". И здесь...

Смерть iconСмерть, погребеніе и загробная жизнь по понятіямъ
Чѣмъ важнѣе событіе въ чело- вѣческомъ бытіи, напр, рожденіе человѣка или смерть его,— тѣмъ болѣе оно имѣетъ народныхъ иовѣрій, обрядовъ...

Смерть iconЧто, если уже полученная профессия не соответствует призванию от Бога?
Этот вопрос с послания к Римлянам: 12: Посему, как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех...

Смерть icon«Когда же Иисус вкусил уксуса, сказал: совершилось! И, преклонив главу, предал дух»
Сегодняшнее слово о смерти Иисуса Христа, Сына Божьего. Его смерть отличается от смерти всех остальных людей, потому что это была...

Смерть iconРеализация мотива защиты «вечного дома» в русской поэзии первой половины XIX века
С приходом смерти происходит сакральное разделение души и плоти. Так трактует смерть христианство: «Смерть – разлучение души с телом,...

Смерть iconНачало в №24 от 15. 06. 2006 г
Вам и многим людям столько горя! Суди сам, был ли я злодеем, и прости меня. Мама, может быть, умрет, Христина сойдет с ума, Митя...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница


<