Смерть




НазваниеСмерть
страница7/48
Дата публикации10.12.2013
Размер6.42 Mb.
ТипДокументы
uchebilka.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   48
55
рых людей в связи с их здоровьем, работой, бедностью, семейными неурядицами; наконец, забота (некая конкретная обеспокоенность) настолько совпадает со своей причиной, что она и есть сама эта причина... Смерть же — всеобщее несчастье, всепроникающая болезнь. И прежде всего смерть представляет собой как бы неощутимое затруднение, или, если угодно, неуловимый изъян, отягощающий бытие; этот вычет из начисленной суммы, этот целиком изъятый залог, притом от рождения, и есть врожденный урон, который мы зовем конечностью. Далее, смерть — это не удел избранных неудачников, не беда отдельных горемык, это общее для всех проклятие: оно поражает человека не в силу того, что он болен, или неловок, или незащищен, а в силу того, что он человек, или, иными словами, смертен совсем не от того, что он является таким или иным, не под тем или иным углом зрения, не в том или ином отношении, — нет: он смертен абсолютно, по сути своей, он просто-напросто смертен! Болезнь накладывает отпечаток на способ существования — смерть уничтожает существование способов. Так, по слову апостолов, милосердие не ведает лицеприятия, т. е. не взирает на лица, не принимает во внимание ни сословия, ни социального положения: это свойство, характеризующее всеобщность человеческой судьбы как таковой, и потому "стража, охраняющая ограду Лувра", не защищает от него королей! Ограничено именно человеческое бытие, а "делание" здесь ни при чем. Некоторые теологи охотно стерли бы всякое различие между проклятием и невезением, между фатальностью и неудачей, и они с полным удовлетворением представляют смертность следствием наказания. Это опять-таки не что иное, как принижение значения смерти, сведение ее к масштабам частичного эмпирического феномена. Абсурдность конца противостоит горестям продолжения, как метафизическая нищета — личному несчастью. Смертность никогда не определяется "в силу того, что"; но мало этого: она, собственно, даже не является "причиной" нашей заботы; не допуская потому что, она не отвечает и на вопрос почему. Почему на лбу этого человека печать заботы? "Потому что у него больная печень" — ответ, указывающий на вполне определенную обстоятельственную причину заботы: действительно, "потому что" нейтрализует "почему" и полностью исчерпывает вопрос. Однако "потому что он вообще однажды умрет" — не ответ, так как в нем заключен вопрос: "потому что" возвращает нас по кругу к "почему" — разве необходимость умереть не составляет саму суть жизни? То, что мы должны умереть, собственно, не мотив беспокойства: скорее, смерть — источник всех эмпирических и естественных беспокойств; смерть — то, что бес-
56
покоит в любом беспокойстве и что придает каждой заботе трагический масштаб; например, повышенное давление, шум в сердце, излишек мочевины вызывают беспокойство, потому что предполагают возможность смерти; однако заботит непосредственно не смерть. Точнее говоря, эмпирические заботы, мелькающие на авансцене ради увеселения галерки, представляют собой алиби для некой отдаленной и более глубокой тревоги: парадоксальным образом, заботы оказываются подлинным воплощением провиденциальной беспечности; именно суетливая многозаботливость позволяет нам облачиться в плащ истинной беззаботности. Ревматизм и налоги — настоящий подарок для того, кто склонен к тревоге: это как бы элементарные эвфемизмы, помогающие уйти от темы, поддержать болтовню, которая мешает нам думать о нашем ничтожестве, локализовать в означенной точке рассеянный страх. Легче бороться с сепсисом, локализованным в фиксационном абсцессе, — так же и тревога общего характера, свертываясь и осаждаясь в виде конкретных забот, становится неопасной. И наоборот: метаэмпирический страх смерти — это в буквальном смысле отсутствие забот, или беззаботность. Мотивированные заботы отвлекают от немотивированной тревоги; и наоборот: тревога безымянная и даже неописуемая — это молчаливый и незримый исток забот, имеющих свои имена... Не правда ли, возможность как-то окрестить свою болезнь уже успокаивает? Называние отводит пугающие чары смутной опасности. Безымянный страх — это то, в чем нельзя сознаться, ибо он не имеет названия; с другой же стороны, он скрываем главным образом потому, что не мотивирован, а существа разумные не сознаются по доброй воле в чем-то, что не имеет идеологических мотивов! Этот утаенный страх так же соотносится с нескрываемыми заботами, как нечистая совесть — с угрызениями, которые можно определить и назвать. Правда, нечистая совесть связана с совершенным поступком: это груз постыдного прошлого, обременяющий настоящее. Страх смерти относится к будущему; он сосредоточен не на поступке, который предстоит совершить, а на событии, которое совершится; на грядущем, а не на делании и не на должном. Поскольку здесь под вопросом наше существо в целом, наше "быть", а не "иметь", не те или иные из наших поступков, — страх смерти скорее созвучен стыдливости, а не стыду от того, что мы умрем: мы стыдимся сделанных нами поступков, но нет ничего стыдного в том, что мы смертны. Заботу беспокоит туча, омрачающая погожий день, — страх встревожен относительностью ясной погоды вообще и сожалеет о том, что безоблачность всегда преходяща. Пустой, беспредметный предмет нашего тайного общего беспо-
57
коиства — негативность, которая, в пределе и итоге, заграждает дороги грядущего, закрывает дальние горизонты, мешает людям всерьез строить чересчур грандиозные планы, загадывать слишком далеко вперед, погружаться в новое дело с головой и безоглядно; то есть она сдерживает наше стремление идти до конца и впадать в крайности (ибо смерть, конечное событие, и есть крайность). Или, говоря другим языком, смертность — тень на картине, и тогда мы называем ее Альтернативой; известно, что не пребудет вполне чистой и лучезарной никакая радость, не продлится никакое счастье без примеси несчастья, всякий оптимизм окрасится привкусом горечи. Этот имплицитный предел, это скрытое несовершенство не имеют ничего общего с неудачей (очевидной или вызванной несчастным случаем), на которую можно было бы без сомнений возложить вину, — скорее, они вытекают из "квод-дитости", т. е. действительности жизни вообще, из того факта, что жизнь есть жизнь, а не из тех или иных обстоятельств образа жизни. Легкий покров грусти, приспущенный над нами страхом смерти, не имеет никакого отношения к рою забот, осаждающих мучимое беспокойством сознание.
Пускаясь на поиски смерти по эту ее сторону, мы опасались ничего не найти. В самом деле, на первый взгляд, все говорит мне о бытии и ничто не говорит о небытии. Все говорит мне о жизни, включая саму идею смертности, и ничто не говорит о смерти, включая даже философию смерти. Жизнь не афиширует представление о смерти, она не рассказывает о славе смерти, в которой нет ничего славного, в которой нет ни лучезарности, ни блеска; жизнь говорит лишь о славе жизни, она объявляет лишь о чудесах жизни и о триумфе жизни. Жизнь говорит мне только о жизни и о живых. Это неизбежная позитивность, и прочная полнота этой позитивности — в некотором роде наш удел, разредить ее плотность нам не дано, даже если бы мы захотели: эта улица, где снуют прохожие, каштаны, в листве которых играет солнечный свет, детский гомон в саду — все является позитивным продолжением и чистым присутствием, и признаков небытия ни в чем не усмотреть, разве только извращенным умом. Вероятно, необходима известная мера метафизической изощренности, чтобы полагать обратное. Жизнь, в этом смысле, целиком и полностью, от начала до конца расположена по эту сторону: да, вплоть до последнего рубежа, вплоть до пятьдесят девятой минуты одиннадцатого часа, до последней секунды последней минуты, до последнего мига последних мгновений жизнь принадлежит этому свету; сюда, в мир нашего пребывания не доходят ни какие-либо материальные знаки потустороннего, ни предвестия иного, загробного мира. Только психоз, вера
58
или спиритизм дают основания судить иначе... Бесполезно искать в этом мире следы, вроде метеоритов, падающих из неведомых сфер; бесполезно пытаться уловить в здешнем мире весть из-за гроба, в этой грешной жизни — весть о пакибытии. Однако в этом случае отсутствующему и возможному не следовало бы придавать никакого значения. В действительности один и тот же текст можно прочесть с двух сторон — лицевой и изнаночной; для этого достаточно неуловимой перестановки: собственно говоря, она не выявляет скрытой под видимым текстом тайнописи, как в палимпсестах, не обнаруживает неизвестного загадочного сообщения, написанного симпатическими чернилами, — однако полностью изменяет смысл жизни. Как пессимизм и оптимизм представляют собой два противоположных прочтения одного-единственного текста, читаемого либо философом по имени Тем-хуже, либо его коллегой по имени Тем-лучше, — точно так же все оборачивается хорошей или дурной стороной в зависимости от подхода и способа интерпретации книги жизни. Ничто не говорит мне о смерти, и все говорит мне о ней; ничто не имеет к ней отношения, и все имеет отношение к ней, — впрочем, это ведь сводится к одному и тому же! В случае с Богом происходит то же самое. Богословы приучают нас к мысли о том, что, хотя на земле ничто не говорит о Боге и не произносит его имени (ибо каждая вещь говорит лишь о себе), в ином смысле все творение несет свидетельство о Творце, поет ему славу, провозглашает ему хвалу, являет его великолепие, обнаруживает его невидимое присутствие... Мало того! Чем больше он отсутствовал, тем больше он будет присутствовать! Парадоксально, перестановка меняет местами полюса, то есть меняет все, от начала до конца. Всеприсутствие, таким образом, есть иное наименование всеотсутствия! Всеприсутствие есть пневматическая форма присутствия. Если бы Бог где-то жил, прятался бы в некотором укрытии, например, в какой-нибудь эфиопской пещере; словом, если бы можно было определить широту и долготу его местонахождения в пространстве, то жители Земли, имея возможность отправиться взглянуть на него, вскоре убедились бы, что этот Бог — шарлатан или примитивный идол; ибо идол, как любой другой предмет, находится там, где он есть, и более нигде, как Пизанская башня — в Пизе, как бык Фарнез — в Неаполе и т. п. То, что присутствует где-то, в какой-то точке, отсутствует во всех других местах. И наоборот, повсюду рассеян тот, кто не находится нигде: "где-нигде" — таково озадачивающее, противоречивое, транспространственное положение души относительно тела и витальности относительно организма; таково отсутствующее присутствие смертности относительно витальности. Не-
59
уловимая смерть не заключена в жизни, как содержимое в сосуде, драгоценность в шкатулке или яд в пузырьке. Нет! Жизнь облечена в смерть и вместе с тем пронизана смертью; она с начала до конца окутана смертью, проникнута и пропитана ею. Итак, лишь при поверхностном и чисто грамматическом прочтении бытие говорит только о бытии и жизнь — только о жизни. Жизнь говорит нам о смерти, более того — только о смерти она и говорит. Пойдем далее: о чем бы ни зашла речь, в каком-то смысле речь идет о смерти; говорить на любую тему — например, о надежде, — значит непременно говорить о смерти; говорить о боли — значит говорить о смерти, не называя ее; философствовать о времени — значит, при помощи темпоральности и не называя смерть по имени, философствовать о смерти; размышлять о видимости, в которой смешаны бытие и небытие, значит имплицитно размышлять о смерти... Разве в иллюзии не содержится нечто меонтическое? Смерть оказывается остаточным элементом любой проблемы — будь то проблема боли, или болезни, или времени, — когда мы решаемся наконец назвать вещи своими именами, без обиняков и эвфемизмов. Все говорит мне о смерти... но не впрямую, а косвенно, иероглифами и намеками. Жизнь есть эпифания смерти, но эпифания аллегоричная, а не тавтегоричная; надо уметь понимать аллюзии. Постижение этих условных знаков полностью изменяет ландшафт жизни. То, что называют смирением и в чем нередко полагают отличительный признак мудрости, представляет собой, скорее, дистанцированно-равнодушное отношение к посюсторонним интересам мирского бытия, пренебрежительно-уравнительный взгляд на то, что почитается великим в мире сем, своего рода адиафория ко всему, что не является единственно-важным; оно-то — совершенно безымянное — стремится отодвинуть на второй план и даже перечеркнуть в их общем ничтожестве лилипутские интересы всяческих комашек и букашек. Сначала предметом нашего рассмотрения было открытие некой негативной реальности в жизненной позитивности — реальности, представляющей собой как бы инверсию последней. Затем, в согласии с феноменализмом, мы выдвинули предположение, что эту инверсию можно было бы счесть плодом своеобразной манихейской перверсии. Теперь же мы усматриваем посюстороннюю реальность смерти, скорее, в некой моральной конверсии — обращении жизни к собственной потаенной внутриположности. Парадоксально, но именно в таком обращении — источник нашего спокойствия, меж тем как культ жизненной полноты и упорное непризнание "отбрасываемой тени" при столкновении с внезапным открытием скрытого в нас самих врага порождали растерянность и смятение. Живущий, которому открылась смерть в собственной жизни, проводит время точно так же, как непосвященный; в его делах и занятиях нет ничего особенного: расстановка акцентов и освещение его становления — вот что преобразилось.

60


3. Эвфемия и апофатическая инверсия
Нельзя помешать себе думать о смерти или помешать себе делать вид, что мы о ней думаем. И мы прибавили бы, что нам не всегда бывает отказано в нерасточающей себя в слове интуиции этого меонтического измерения и, напротив, можно помешать себе говорить о ней. Исходя из того, идет ли речь о земном мире или о смертном мгновении, трудности высказывания принимают различные формы. Прежде чем говорить о непередаваемом мгновении, определим, что есть невыразимое и несказанное смерти для земного мира. Невыразимость, очевидно, имеет своей причиной неясный, смутный и расплывчатый характер, саму неопределимость того события, которое укорачивает наше витальное время. Разговаривать — это значит что-то высказывать, пользуясь однозначными словами. Сама двузначность является то паронимической, то омонимической игрой и может определить себя только в соотношении с идеально однозначным языком. Ускользающий от понимания характер смертного предела выступает как вызов логосу, если призвание логоса заключается в определении и уточнении. Стремление "выразить" туманный смысл смертного я-не-знаю-что подобно пари или, скорее, акробатическому номеру: не утрачивает ли этот смысл всякое содержание? В восклицании "Увы!" можно угадать угнетающую усталость меланхолии. Люди произносят это междометие каждый раз, когда прямо или косвенно заходит речь о смерти и о связанных с нею несчастьях: о старении, необратимости времени. Несомненно, "Увы!" отражает прежде всего неизлечимый характер нашей беды. Но эта безнадежная болезнь является, кроме того, болезнью, недоступной определению и не поддающейся наименованию. "Увы!" есть некое умолчание, в каком-то смысле вздох без слов. Предполагается, что все мгновенно понимают это слово, являющееся неясным намеком на наше несчастье, слово, которым уже все сказано, слово столь короткое, но говорящее столь о многом! Существует, по крайней мере, три способа обойти препятствия невыразимого: первый — эвфемизм, второй — апофа-
61
тическая инверсия и третий, которым будем пользоваться и мы, — обращение невыразимого в неизреченное. Прежде всего мы можем не произносить слова, связанные с этой проблемой — табу. Не несут ли по какой-то случайности сами речи о смерти несчастье тому дерзкому святотатцу, который, осмелившись осмыслить немыслимое, пытается высказать несказанное или дать имя тому, чему нет названия? Не должен ли тот, кто говорит о смерти, быть наказан смертью? Не умираем ли мы от самих слов о смерти? Не оборачивается ли, одним словом, объект против субъекта и не поражает ли его? Ведь думающий и говорящий субъект сам является смертным! Для того, кто сам становится субъектом глагола "умирать", смерть не является таким же объектом, как все остальные объекты, поскольку ее властью речь вдруг сменяется молчанием, поскольку отрицание, которое несет в себе смерть, становится действительно смертоносным. Именно эвфемизм помогает нам избежать рокового слова, прячет от целомудренных ушей опасное его звучание. Мы тотчас заменяем его намекающим на него словом, подобно тому, как вместо "Amour" употребляют "tambour" [1], и в роли неистовых Эриний у нас выступают благосклонные Эвмениды. Не выразил ли Сократ в конце "Федона" желание умереть в благоговейном молчании. Так безутешные ученики поняли, что как условие эвтаназии им нужна эвфемия. Ларошфуко говорил: "Смерть подобна солнцу, на него нельзя смотреть в упор". Но, может быть, нам что-то удастся заметить, если мы будем глядеть сбоку или вкось? "Избегать прямого взгляда", как писал Стравинский в "Хронике моей жизни", искусство идти окольными путями является первой уловкой человека перед лицом невыразимого. А вот и вторая: язык придерживается кружных путей, как говорил Плотин, рассуждая о Боге. Охваченный фобией рокового слога, человек старается обойти слово или идти рядом с ним. Перифразы и разного рода описательные выражения, следуя своими кругами и прибегая к помощи обиняков, амортизируют удар, который выдерживает робкое сознание, предпочитающее не приступать со всего разбега к осознанию смысла летальности. Уклончивость и кружение вокруг да около являются популярной у иронистов и жеманниц тактикой. Тот, кто отказывается говорить о смерти в пределах ее реальности и обозначать самость смерти, будет нанизывать одно на другое прилагательные, эпитеты и характеристики. Неспособный достичь невыразимость собственно смерти, он будет довольствоваться тактикой нагнетения прилагательных и обстоятельств. Не оказываются ли сами усло-
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   48

Похожие:

Смерть iconУтопия жизни после смерти
«Нормальная» смерть, «ужасная» смерть, «ранняя» смерть, т е извращенное и нормальное в смерти

Смерть iconТело христово мозаика в абсиде храма св. Климента в Риме
Смерть – не главное в том, что мы видим. Мы видим любовь, которую смерть не сравняла с прахом, но которая через смерть поднялась...

Смерть iconМихаила чайковскаго (садыкъ-паши). 1'
Смерть иоей матери,— Донъ и семейство Северины Залевской.— Болѣзиь и смерть моего дяди, старосты бахтынскаго

Смерть iconСлово жизни Рим. 5, 12
«Как одним человеком грех вошел в мир, и с грехом смерть, так и смерть перешла на всех людей, потому что все согрешили»

Смерть iconЕженедельные чтения для медитативных групп
По словам автора трактата "Облако неведения", мы "преподносим свою слепую и нагую сущность настолько же нагой сущности Бога". И здесь...

Смерть iconСмерть, погребеніе и загробная жизнь по понятіямъ
Чѣмъ важнѣе событіе въ чело- вѣческомъ бытіи, напр, рожденіе человѣка или смерть его,— тѣмъ болѣе оно имѣетъ народныхъ иовѣрій, обрядовъ...

Смерть iconЧто, если уже полученная профессия не соответствует призванию от Бога?
Этот вопрос с послания к Римлянам: 12: Посему, как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех...

Смерть icon«Когда же Иисус вкусил уксуса, сказал: совершилось! И, преклонив главу, предал дух»
Сегодняшнее слово о смерти Иисуса Христа, Сына Божьего. Его смерть отличается от смерти всех остальных людей, потому что это была...

Смерть iconРеализация мотива защиты «вечного дома» в русской поэзии первой половины XIX века
С приходом смерти происходит сакральное разделение души и плоти. Так трактует смерть христианство: «Смерть – разлучение души с телом,...

Смерть iconНачало в №24 от 15. 06. 2006 г
Вам и многим людям столько горя! Суди сам, был ли я злодеем, и прости меня. Мама, может быть, умрет, Христина сойдет с ума, Митя...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница


<