Кинематическая (или динамическая?) онтология




НазваниеКинематическая (или динамическая?) онтология
страница1/8
Дата публикации13.05.2013
Размер1.07 Mb.
ТипДокументы
uchebilka.ru > Философия > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8
А.В.АХУТИН

ЧТЕНИЕ “ТЭЕТЕТА”

Что значит чтение?

II. Перевод.

III. Введение в чтение. Основная апория вопроса о знании

1. Исходный вопрос

2. Первые определения

3. Знание (чувственное) восприятие

4. Кинематическая (или динамическая?) онтология.

5. Восприятие и мнение

6. Мнения и логос

7. Состязание онтологий

8. Открытие души

9. Как возможно ложное мнение?

10. Знание как то, в чем пребывают, и знание как то, что добывают.

11. Знание и речь

11. * * *


* о греческих шрифтах см. раздел "работа с сайтом".



I. Предварительные замечания.

  1. Что значит чтение?

Во-первых, просто: жанр семинарских занятий, проводившихся автором (чтения) на философском факультете РГГУ. На мой взгляд, нет лучшего способа освободиться от доксографических штампов или доктринальных дефиниций (“измов”) в изучении философии, чем самостоятельное, сколь возможно замедленное, сосредоточенное на том, как мысль приходит к тому, что она формулирует, — чтение оригинального философского произведения. При этом предполагается, что автор, где бы и когда бы он ни жил, пользуется презумпцией логической невиновности и, со своей стороны, допускает — даже предполагает — нас в качестве возможных читателей. На протяжении двух семестров мы со студентами второго курса занимались такого рода чтением диалога Платона “Теэтет”. Опыт этих занятий стал источником и стимулом к записи моих собственных попыток вчитаться в текст Платона.

Во-вторых, чтение означает: речь не идет об объективномвоспроизведении доктрины, новом истолковании текста, платоноведческом исследовании, научном, текстологическом, историко-культурном комментировании... Речь идет о чтении человеком, в голове которого все эти подходы к тексту, к книге, к древней и инокультурной мысли каким-то образом присутствуют, в какой-то мере работают, но так, как они работают при чтении (а не в специальном, положим. платоноведческом исследовании). Равным образом в этой голове присутствует все, что осталось в ней от чтения других произведений того же Платона, Аристотеля, Декарта, Хайдеггера и прочих философов, которых читателю доводилось читать и удалось прочитать. В чтении философского произведения (или произведения, читаемого как философское) все это сосредоточено на одном: на соразмышлении. В этом смысле пишущее чтение похоже на комментарий в старинном смысле слова (сочиняющее припоминание). Подобно тому, как комментирующее чтение, например, богословских тестов, было формой богословствования, чтение философского произведения само есть философское чтение,когда оно отвечает основному запросу философского произведения: включиться, втянуться в со-размышление. Читать философское произведение, сколь бы герметичным оно ни выглядело, значит включаться в симпозиум (“пир”) мысли, где явно или неявно сведены друг с другом, столкнуты, стянуты разные мнения (понимания, образы мыслей, логики разумения, — словом, цельные мыслящие персонажи), — втягиваемые в воронку одного вопроса. Размах этой разности и сила этой тяги определяют размах и силу философствующего мышления.

В-третьих, чтение — это соучастие в мысли, соавторство. Диалоги Платона самим своим строением как бы воплощают этот запрос философии. Сколь бы условна порою ни была в них диалогическая форма, сущностный диалогизм платоновской мысли олицетворен протагонистом его философской драмы — Сократом. Его мудрое незнание, роль сводника мудрецов-знатоков на собеседование, роль повитухи (маевтический метод), неплодной, но опытной помощницы в родах и в распознавании жизнеспособных “плодов”, его ирония, умеющая обнаружить комизм всякого орто-доксального само-мнения, его внимательность к тому, чего мы можем коснуться вопросом и что плотно закрывается от нас ответом, — вот сократовское (философское) лицо платоновской философии (и , может быть, философии как таковой вообще), которым Платон обращен прямо к нам, людям XX века, предлагая принять участие в давно уже текущей беседе и, быть может, продолжить ее... Такие диалоги, как “Теэтет”, “Софист”, “Парменид”, вовсе не случайно являют собой одновременно и предельное напряжение философской мысли Платона и предельно откровенный ее диалогизм (Платон открыто входит в спор с самим собой). Поэтому “Теэтет” и выбран для первого опыта нашего чтения.

Такому чтению более всего противостоит то, что именуется платонизмом. Имею в виду не только традицию, но и тот расхожий “платонизм”, который мы всегда уже знаем, даже если не читали ни строки самого Платона. Он как бы разумеется сам собой. Между тем чтение Платона, в которое мы тут хотим погрузиться, приводит к странным выводам относительно этого платонизма. Стоит ведь обратить внимание на характерные особенности обыденного, публицистического или более профессионально ориентированного и доктринально разработанного “платонического дискурса” (как положено нынче говорить), как закрадывается странное подозрение. Риторичность, патетичность, суггестивность этого “дискурса”, обращение с мыслью и словом — с самим “дискурсом” — как с инструментом воздействия на другого, как средством к исправлению человека, общества и мира... , — разве все это и многое другое не характеристики вечных оппонентов Платона — софистов. И в так называемом платонизме не торжествует ли уж софист победу над Платоном, может быть, даже Платон-софист над Платоном-философом?..

В-четвертых, чтение как соучастие есть одновременно и предоставление себя автору для прочтения. Читаем Платона мы, люди XX века, и все наши знания и предрассудки, опыты и разочарования, философии и безумия, — все это читает Платона вместе с нами. Если мы можем принять участие в этом веками длящемся диалоге, то только тем, что сами имеем за душой. Наука, научная объективность внушила нам сознание своего рода божественной возвышенности над историей (как известно с XVIII века, разумность (=научность) это свобода от исторических предрассудков). Только-де научная критика может проникнуть в скрытые механизмы, порождающие исторические тексты, и выяснить, что они значат, независимо от того, что думал по их поводу автор. Относительно философских текстов такой подход был всегда сомнителен, а нынче, в XX веке и подавно. Наивно, на мой взгляд, думать, что Платон мыслил в предрассудке (идеалистическом, например, или рационалистическом, или метафизическом, или лого-фалло-центрическом), а мы — наконец-то — научились эти предрассудки замечать, изучили скрытые механизмы их производящие и... мыслим, стало быть, без предрассудков ( “а мы — наконец-то...”, — вот на первый раз один из самых закоренелых наших предрассудков). Чтение предполагает, что я не располагаю позицией божественного знания по отношению к читаемому: для читателя все филологические, исторические, культурологические и т.д. исследования текста — без которых, разумеется, не о чем и говорить — становятся только инструментами читательского внимания и понимания, а вовсе не позициями понимания как такового (научно-объективного). Ведь может случиться, как это и случится с читателем “Теэтета”, что его пригласят к обсуждению как раз самого смысла знания, так что он не сможет опираться в понимании разговора на свой научный смысл, а должен будет и его поставить на кон без какой бы то ни было гарантии выиграть.

Но вовсе не только научность читает в нас Платона и, если мы всерьез втягиваемся в разговор, сама должна быть предоставлена Платону (Сократу) для прочтения (обсуждения как одно из мнений). Читая философское произведение, пытаясь читать его философски, мы то и дело ловим вычитываемую мысль на сходствах с другими, когда-то и где-то вычитанными, а то и с собственными выдумками. Отметить сходство или провести параллель дело столь же занимательное, сколь и, как правило, пустое. Дело не в сходствах, а в сократовском сводничестве.

^ В-пятых, наконец, пишущее чтение подвержено своим опасностям и неудачам. Две ближайшие из них таковы: болтовня и излагательство. Допуская свободу соучаствующего комментирования, читатель может заболтаться, поддаться соблазну эссеистской трепливости или кустарного глубокомыслия. С другой стороны, граница между комментированием и изложением в чтении настолько размыта, что неприметно начинаешь ехать за чужой счет. Кто его знает, говоришь ты уже от себя или еще излагаешь Платона. Автор этого Чтения старался, как мог, не поддаваться этим соблазнам, но долго ли до греха.

II. Перевод.

2.1. И со студентами, и сам с собой автор читал “Теэтета” прежде всего и более всего в русском переводе Т.В.Васильевойi. Вторым по значимости был перевод В.Сережникова ii, во многих местах более ясный, но вместе с тем порою и упрощенный. Перевод В.Карпова (1879г.) не привлекался. Разумеется, автор (читатель) опирался на подробно комментированный пер. диалога на английский Ф.Корнфорда iii. Использовался также пер. на английский Х.Фаулера ivи недавний подробно комментированный пер. на французский М.Нарсиv.

2.2. Греческим языком автор владеет лишь в той степени, чтобы быть в состоянии разобраться в греческом тексте, отталкиваясь от перевода, и кое-где осмелиться на собственный перевод или на изменение имеющегося. Если цитируется перевод, указывается переводчик. К изменению имевшегося перевода или к собственному переводу автор прибегал только для того, чтобы передать возможно более аутентично (может быть, даже буквалистски) строение и лексику греческого оригинала.

2.3. Излишне напоминать, что всякий перевод возможен только потому, что между словами языков устанавливается эквивалентность. Уже это несет в себе толкование, не просто перевод с языка на язык, но и обратный перенос понятий. Если греческая physis переводится на латынь словом natura и далее на соответствующие эквиваленты европейских языков, то в древней Греции тем самым появляются натуралисты и натурфилософы, относительно которых можно писать — в зависимости от расположения духа — либо историю первых (еще наивных, еще...) физических концепций, либо историю рождения натурфилософии из духа мистикиvi. Стоит греческую epistheme перевести на латынь словом scientia, а затем соответствующими словами на европейские языки (science, Wissenschaft, наука), и в древней Греции появляется наука , ученые, научные исследования, научный метод...viiСхожая омонимия , которая, как видим, опасна не тем, что порождает непонимание, а как раз наоборот, скрывает непонимание, предполагая само собой понятность (речь ведь идет просто о переводе, а не об интерпретации), — схожая омонимия свойственна переводам и таких ключевых слов, как эстесис (“ощущение”), докса (“мнение”), логос... Только необычайно богатая многозначность последнего слова в греческом языке и не менее богатая история переводов заставляет переводчиков в этом случае заняться специальной исследовательской работой, результаты которой бывают весьма неожиданнымиviii. Чтение философского текста, в особенности, текста, как бы впервые становящегося философским, не располагающего специальной терминологией, глубоко погруженного в язык культуры, в котором однако он проводит глубокие смысловые изыскания, совершает перевороты, изобретает неологизмы, придает неслыханные смыслы словам, которые у всех на слуху, — чтение такого философского текста требует пристальнейшего внимания к этой, языковой стороне дела. Тем более если речь в тексте и идет о смысле слова . Слова в философском произведении приводятся, можно сказать, в возмущенное состояние (не менее, чем в поэзии); одновременно вызываются, слышатся, разбираются всевозможные смыслы слова; испытываются и вживляются в слово всего лишь возможные смыслы; само слово оказывается не столько что-то значащим, сколько местом, источником возможного осмысления, стало быть, возможного понимания, инопонимания, перепонимания и т.д. Чтобы таким образом отстранить слово от его автоматических толкований-переводов, чтобы освободить его как место , где совершается работа мысли, я и оставлял важнейшие греческие слова нашего текста в их греческой форме.

i В изд. Платон. Соч. в трех томах. Т.2. М. 1970, с.223-328. Заключительную часть (201с-210d) также в пер. Т.В.Васильевой, опуюликованному в сб. Платон и его эпоха. М. 1979, с.286-300.

ii См. изд.

iii Cornford F. Plato’s theory of knowledge. N.Y. 1935.

iv Plato in twelve volumes. VII. Theaetetus. Sophistes. With an engl. transl. dy H.Fowler. Cambridge (Mass.), London. 1967.

v Platon. ThéétŠte. Trad. inédite, introduction et notes par M.Narsy. P.1994.

vi Из первых “историй” см. любую более или менее общую историю науки или даже историю философии. См., к примеру, классический труд Burnet J. Early Greek Philosophy. (множество изданий) или Sambursky S. The Physical World of the Greeks. London. 1956. Примером романтического истолкования уже впрочем готовых греческих натурфилософов может служить замечательная книга Карла Йоеля Происхождение натурфилософии из духа мистики. (Joёl K. Der Ursprung der Naturphilosophir aus dem Geiste der Mystik. Mit Anhang: archaischr Romantik. Jena. 1906.Попытка разобраться в этой исторической омонимии предпринята мною в книге Ахутин А.В. Physis и Natura. Понятие “природа” в Античности и в Новое время. М. 1989.

vii “ Qu’est-ce que la science, ou, si l’on préfŠre, qu’est-ce que savoir? Le ThéétŠt se tient strictement dans les limites de cette question ...” (“Что такое наука, или, если угодно, что такое знание? Теэтет строго держится в пределах этого вопроса...”). Так начинает предисловие к своему новому переводу “Теэтета” М.Нарси (см. op.cit.,p.7).

viii См. статью ^ Васильевой Т.В. Беседо о логосе в платоновском “Теэтете” (201с-210d) (сб. Платон и его эпоха, с.278-300), в которой помимо собственных наблюдений автора приведена наиболее значимая литература.

III. Введение в чтение. Основная апория вопроса о знании

Не будет, пожалуй, слишком смелым сказать, что для философии в собственном смысле слова “Теэтет” (наряду с “Софистом” и “Парменидом”) — ключевое произведение Платона. Не только потому, что это произведение зрелого периода, не только потому, что Платон начинает здесь великий смотр (и пересмотр) собственных философских оснований, но и по особому логическому устройству ведущей проблемы. Вопрос, который ставится в “Теэтете”, — что такое знание? — в отличие от вопросов, которые обсуждаются в других разбиравшихся нами диалогах — о бессмертии души, о природе любви и пр. — отличается собственно философской структурой, а именно скрытой до поры самообращенностью. Мы спрашиваем, что такое знание, хотим узнать, что такое знание, и , стало быть, некоторым образом знаем, чего хотим, знаем, чего именно не знаем. Мы попадаем сразу же в логический круг. Спрашивая, что такое знание, я полагаю, что не знаю, что такое знание, и тем самым утверждаю, что знаю и не знаю одновременно. Парадокс вроде утверждения критянина: “все критяне лжецы” или изречения поэта: “мысль изреченная есть ложь”.

Парадокс этот присутствует с самого начала, но обращает на него внимание Платон почти в конце диалога. Задавшись нашим вопросом, тем более, пытаясь отвечать на него, мы, замечает вдруг Сократ, с самого начала допустили своего рода интеллектуальную бессовестность. В самом деле, разве “это не бесстыдство, не зная знания, объяснять, что значит “знать”? Дело в том, Теэтет, что мы давно уже нарушаем чистоту рассуждения. Уже тысячу раз мы повторили: “познаем” и “не познаем”, “знаем” или “не знаем”(γκγνώσκομεν καὶ οὐ γκγνώσκομεν,καὶ ἐπιστάμεθα καὶ οὐκ ἐπιστάμεθα), как будто бы понимая друг друга, а меж тем, что такое знание, мы так еще и не узнали. Если хочешь, то и теперь, в этот самый миг, мы опять употребляем слова “не узнать” (ảγνοεῖν) и “понимать” (συνιέναι), как будто бы уместно ими пользоваться, когда именно знания-то мы и лишены” (196e, пер. Т.В.Васильевой).

Весь вопрос, стало быть, в самом вопросе, — как он возможен, что это такое? Ни “чистое” знание, ни “чистое” незнание не заключают в себе вопроса. Вопрос о знании (стало быть, и обо всем, что с ним связано у Платона, а у Платона с ним связано все) встает постольку, поскольку само знание есть нечто такое, что предполагает узнавание, распознавание, разыскания, движение в мысли, то есть, вопрошание: своего рода тождество знания и незнания. А ведь в подоплеке этого “тождества” со времен элеатов подразумевается и Платоном немедленно открывается (и становится главной проблемой “Софиста”) его предельно апорийный смысл: какое-то бытие небытия и небытие бытия.

Трудность усугубляется тем, что в отличие от других вопросов, где мы не спрашиваем, что значит ответить на вопрос вообще, здесь, в вопросе о знании это как раз и не может быть заранее известно. Эта трудность выясняется лишь по ходу дела, поскольку собеседники замечают, что с каждым ответом на вопрос, что такое знание, тем самым одновременно дается ответ и на то, что значит вообще дать ответ.

Далее. Решается вопрос вовсе не о том, как мы познаем, и далеко не только о том, что такое знание в теоретическом (или в каком-либо другом) смысле слова: под вопросом сам смысл знания. Разговор о смысле знания, о смысловой многомерности знания (знание-формула, знание-состояние, знание-событие, знание-смысл...), тем более о смысле незнания как оборотной стороны знания, — этот разговор, непрерывно ведущийся в глубине текущей беседы (мы постараемся местами расслышать его), касается самых разных оттенков этого смыслового спектра, — от чисто логического до экзистенциально трагического (значимость “обрамляющей новеллы” диалога, ведущегося на пороге смерти — тогда Сократа, теперь Теэтета ix).

Все это важно иметь в виду с самого начала, чтобы и самим всерьез озадачиться подобными вопросами, подвесить в воздухе незнания и знакомый нам смысл знания-познания, чтобы не поддаться, например, соблазну понять исходный вопрос и далее читать весь диалог Платона в смысле гносеологии. Следует с самого начала допустить, что сам смысл знания — во всем диапазоне: от повседневной семантики слов (γιγνώσκω,ἐπίσταμαι, νοέω —узнавать, распознавать, уяснять, смекать, понимать...) до логически всеобщего смысла соответствующих философских понятий — в греческой культуре и в греческой мысли может радикально отличаться от смысла знания как результата научного познания, с которым мы свыклись уже не только в науке, но и в быту. Стоит нам заранее понять “Теэтета” как пропедевтику в научное, теоретическое знание, пусть и “платонически” возвышенное до метафизики, как это повлечет за собой и соответствующее истолкование всех опорных понятий Платона: “эстесис” в смысле сенсуализма, тезис Протагора в смысле “субъективизма”, “доксу” в смысле теории “представлений, “доксу с логосом” в смысле, скажем, теории вывода etc. Между тем, такое понимание настолько напрашивается, что А.Ф.Лосев, к примеру, находит в “Теэтете” только “беспощадную критику сенсуализма”x, а Ф.Корнфорд называет свой обширно комментированный перевод “Теэтета” и “Софиста” “Платоновская теория знания”xi.

IV. Чтение

ix См. ^ Васильева Т.В. Беседа о логосе в платоновском “Теэтете” (201с-210d). — В сб. Платон и его эпоха. М.1979, с.278-300; о внутренней связи с содержанием диалога этой “обрамляющей новеллы” см. разд.III этой статьи (с.285-286).

x См., например, комментарии А.Ф.Лосева к диалогу в изд. Платон. Соч. в трех томах. Т.2, М.1970, с.551. Во вступительной статье к комментариям А.Ф.Лосев снабжает название диалога “Теэтет” таким “поясняющим” подзаголовком: “критика сенсуалистических теорий познания”, как если бы разговор велся в конце XIX века, в какой-нибудь неокантианской аудитории. Между тем, строго говоря, ни о “познании”, ни о его “теории”, ни о “сенсуализме” в “Теэтете” речи нет.

xi Cornford F. Plato’s Theory of Knowledge. The Theaetetus and the Sophist of Plato translated with a running commentary. New York/ 1935/

1. Исходный вопрос

Сократ диалога начинает, как водится у него, попросту, будто не ведая обо всех этих парадоксах, апориях сложностях. Ему важно начать с простейшего, с чем мы всегда уже встретились, что всегда уже на виду, на уме, на языке. Сократ (Платон) — не гносеолог, не эпистемолог, не теоретик знания. Он ведь философ, что поначалу значило чуть ли не любо-пытствующийxii. Знание занимает его не как специальный предмет некоего специального знания-науки, а как феномен человеческой жизни во всей его многозначности и многозначительности. Поэтому он и начинает как бы с простого оглядывания по сторонам.

Вместе с тем Платон избрал для этого разговора вовсе не случайную компанию. Тем, что Сократ затевает разговор о знании с Теэтетом, учеником профессионального математика и педагога Теодора, заранее предвосхищается и даже предопределяется как путь исследования вопроса о знании, так и источник возможных ответов. Знаток, носитель знания, даже воплощенное знание присутствует среди разговаривающих в лице Теодора. Но воплощается им вовсе не только теоретический образ знания. Теодор ведь не просто геометр, он сведущ и в счете, и в астрономии, и в музыке и во всем, что относится к пайдейе (145a), к образованию в греческом, специальней, в платоновском смысле слова (см. ”Государство”; вообще схема: способный ученик Теэтет, метематик-педагог Теодор, мудрец Сократ аналогична схеме пайдейи в “Государстве”). Это значит: Теодор —геометр, астроном — знаток не внешних форм, как живописец, а форм внутренних, форм души, он мастер в искусстве устроения добротных и мудрых душ. Этот цельный платоновский образ знания — пайдейя — с самого начала неявно определяет поле разысканий, но он же и ставится под вопрос.

Вопрос этот ставится тоже с самого начала: что значит учиться? И что, собственно, значит обрести знание? В “Меноне” Платон уже замечал, что сам феномен обучения, образования, становления таит в себе тот парадокс, ту логическую апорию, о которой говорилось выше в связи с вопросом о знании. Как это возможно и знать и не знать, и быть и не быть одновременно? Мы знаем, что решение этой проблемы оказывается столь трудным и значимым, что Платону приходится придумать свой образ припоминания, мифопоэтическая сила которого, пожалуй, больше, чем теоретическая. Но здесь, в “Теэтете” Сократ вскользь отмечает другую связанную с обучением тонкость, которая комментаторами, как правило, пропускается. “Скажи мне, — спрашивает Сократ Теэтета, — учиться — это значит становиться мудрее в том деле, которому учишься?” — Не правда ли, странное, вовсе не само собой разумеющееся определение обучения? Не овладение умениями или навыками, не приобретение знаний. Ведь стать мудрее в том деле, которому учишься, вовсе не значит стать в нем ловчее или набраться больше сведений. Здесь ближе было бы что-то вроде “становиться художником в своем деле”, но Платон — фило-соф — имеет в виду иное. Ведь мудрые мудры благодаря мудрости-“софии”, так вот, — спрашивает Сократ, — “одно ли и то же знание и мудрость (ἐπιστήμηκαὶ σοφία)?”(145d,e). Одно ли и то же, продолжим мы, знание знатока и мудрость знатока? Одно ли и то же олицетворяют собой знаток-Теодор и мудрец-Сократ, вся мудрость которого, как известно, вовсе не в многознании, не в полнознании, вообще, не в знаниях, а в том, что он знает о своем незнании? Что происходит в самой, сейчас ведущейся беседе? Чему тут обучаются Теэтет с Сократом, какой “эпистеме”? Не научимся ли мы скорее тому, что значит “становиться мудрее” в том деле, какому обучаемся?

Таков исходный вопрос “Теэтета” (не просто “что такое знание?”), таков фило-софский контекст диалога, в котором и заключительное недоумение может быть понято как ответ, ответ именно на этот исходный вопрос: что такое мудрость, отличная от знания?

Теэтет не совсем понимает смысл исходного вопроса xiii, и Сократ как бы спускается ступенькой ниже: “Ну, хорошо, давай спросим просто: что такое знание?” (как если бы ответ на вопрос, что значит учиться, гласил: “приобретать знание”). Но нам, читателям важно не упускать из вида то “место”, где этот вопрос ставится, откуда он исходит, что заранее допускает и предполагает. Вопрос Сократа не предполагает существования какой-то специальной теории знания (скажем, эпистемологии, гносеологии, когнитивной психологии...), в которой Сократ был бы знатоком, специалистом. Если мы допускаем сам вопрос, допускаем, что не знаем, что такое знание, — какая сфера знания могла бы быть использована для получения ответа? Мудрое незнание Сократа, сама беседа, затеянная по случаю, протекающая на досуге, вне каких бы то ни было специальных занятий, возможность рассматривать со стороны (где она, эта “сторона”, как возможна?) разные гипотезы, идеи, смыслы, критерии знания (в свете какой идеи рассматривать, каким критерием решать?), — все это и открывает присутствие той “мудрости”, которая не совпадает с “знанием”, и которая оставлена до поры без внимания. Между тем, сам Сократ вовсе не забывает ее. Те эпизоды диалога, которые часто считаются некими вставками, отступлениями, а именно, описание Сократом своего метода как родовспомогательного искусства (149а-151d) и образ философа (172с-177с), вполне недвусмысленно напоминают нам об этом.

xii Солон у Геродота. Так, у Геродота (I, 30) Крез говорит Солону, что они-де наслышаны о мудрости и странствиях афинского гостя, а именно, что он φιλοσοφέων γῆν πολλὴν θεωρίης εἶνεκεν ἐπελήλυθας – из любознательности и чтобы повидать свет собственными глазами, объездил много стран. Ср. Пер. Г.А. Строгановского в изд.: Геродот. История в девяти книгах. Л. 1972. С. 19.

xiii Теэтет дважды переспрашивает Сократа, о каком различии тот говорит. “С.: Разве отличается она от знания? — Т.: Что именно? (τὸ ποῖον) — С.: Мудрость. Разве не в том, что знают, в том же и мудры? — Т. Что ты имеешь в виду (пер.Т.В.Васильевой; τί μήν; — букв. “ну и что?”) — С. Одно ли и то же знание и мудрость? — Т. Да. — С. Вот это-то и есть то, что меня озадачивает...” Заминка Теэтета позволяет, во-первых, остановить и наше внимание на этом странном введении в тематический вопрос и, во-вторых, уловить соответствующий смысловой оттенок в том, как ставит вопрос Сократ. Нет поэтому никаких оснований переводить вопрос τί μήν; утвердительно, как это сделано, например, Корнфордом (“certainly”).

2. Первые определения

Что такое знание? — Что такое дерево? Дерево это, прежде всего, вот это, это, это... Мы указываем то, что всегда уже знаем: мы понимаем, о чем спрашивается. Нельзя задать вопрос о неизвестном. — Знание, отвечает Теэтет, это, например, то, чему я учусь у Теодора, геометрия. Знание и то, чему можно было бы научиться у горшечника, сапожника. Знание — вырисовывается еще один и, быть может, важнейший, хотя и лишь мимоходом поминаемый образ — есть мастерство-искусства, τέχνη. Этот образ (и этот смысл) знания — мастерство-искусство, — примерами которого Сократ в других местах пользуется так часто, что получает даже попрекиxiv, ни разу больше на протяжении диалога не появится на сцене, и тем не менее, может быть, именно его интуиция будет направлять весь разговор.

Привычным (слишком привычным) оборотом Сократ направляет внимание Теэтета от множества знакомых примеров и случаев к общему определению знания. Речь де идет не о том, какие и о чем бывают знания, а о том, что оно такое, что в каждом случае значит знать. Можно было бы возразить, что нечто общее Теэтетом все же указано: “то, чему учатся”, “умение”, “мастерство”. Сократ, однако, как будто не замечает этой возможности, этого образа, не входит в разбор подобной “гипотезы”. Если Теэтет демонстрирует одну сторону знания, которое предполагается самой возможностью вопроса, а именно, знакомство, знание того, о чем задается вопрос, то Сократ обнаруживает другое знание, всегда уже предполагаемое вопросом: идею ответа.

Тэетет налету схватывает, куда клонит Сократ, и приводит далеко не тривиальную аналогию из области их с Теодором занятий числами. Ему удалось разделить все числа (величины) на два вида относительно их линейной соизмеримости или несоизмеримости (иррациональные числа) с единицей. Площадь квадрата, построенного на первых, выражается квадратным числом (1, 4, 9...), вторых — “продолговатым” (3, 5, 6, 7...). Первые соизмеримы по длине, вторые — только δυνάμει — потенциально, в степени, то есть по площадям, построенных на них квадратов. Если Теодор последовательно доказывал линейную несоизмеримость для каждого числа такого рода и остановился на 17, то Теэтету удалось найти их общий вид и доказать общую теоремуxv.

Итак этот образ эпистемы, пример теоретического знания должен пояснить идею возможного ответа также и на вопрос о знании. “...Попытайся же теперь, — предлагает Сократ, — подражая твоему ответу относительно степеней, когда ты охватил их многообразие одним видом, так же точно и множество знаний высказать одним логосом <определением>”(148d). Вот что значит ответить на вопрос τὶ ἐστιν; (“что такое?”): охватить, обнять (περιλαμβάνειν)многообразие “случаев” одним видом-“эйдосом” —ἑνὶ εἴδει—и выразить (букв. “обратиться с речью к”; “назвать” — προσειπεῖν) одним определением-“логосом”.

Логический круг тематического вопроса сказывается здесь вполне ощутимо. Разве, определив, что мы хотим знать, когда хотим знать, мы, еще толком не начав самого исследования, не получили (или заранее не предположили) уже ответ: знание это “эйдос” и “логос”, логический вид и эйдетический логос чего-либо; знать — значит найти эти “эйдос” и “логос”. Таков ненароком полученный ответ на вопрос диалога и ответ далеко не сам собой разумеющийся. К нему, как рассказывает Аристотель, впервые подошел исторический Сократ (Arist., Metaph., XIII, 4 1078b3-30) и его-то довел до своей “теории идей” Платон (ib., I, 6 987а29-b14). Что же, Платон не замечает этого или сознательно заранее “наводит” Теэтета на ту идею знания, которая исподволь будет направлять все рассуждения? Может быть, все последующее и в самом деле только “педагогика”, только школьное (и критическое) введение в теоретическую “эпистемологию” Платона? Хотя именно к этому “мнению” о знании в диалоге явно и не возвращаются, ответы на наши вопросы мы получим, а о “педагогике” в сократовском духе как раз и заходит речь. Сократ впервые обращает внимание собеседников на самого себя, на свою особую роль в их разговоре, на особое начало знания, которое им олицетворяется. Знание это то, чему обучаются, — и перед нами способный ученик. Знание это то, чему обучают, — и перед нами знаток-педагог. Знание это то, сама идея чего уже — как-то — имеется. Но есть еще Сократ, знаток особого искусства, искусства вопрошания, обсуждения, наведения на мысль, вызывания на свет того, чему нельзя обучить так, как обучают другим знаниям..

Сократовская маевтика менее всего похожа на введение в специальность. Сократ не Теодор, он не преподает ни “эпистемологию”, ни “аретологию”, ни какую бы то ни было теоретическую “мудрость” вообще. “Сам я в мудрости уже неплоден, и за что меня многие порицали, — что де я все выспрашиваю у других, а сам никаких ответов никогда не даю, потому что сам никакой мудрости не ведаю, — это правда”(150с; пер.Т.В.). В отличие от этих “мудростей-знаний” сократовская мудрость, которой он, по словам бога, мудрей других, есть мудрость незнания. Есть в знании нечто, что в самом знании, во всей его теоретической связности не присутствует, но без чего оно не знается, а именно, — рождение знания из незнания. Сократовская мудрость это умение поставить под вопрос то, что образует источник ответов: сами начала, в частности, начала знания, идею знания. Маевтика не просто хитроумный способ обучения, она помогает родиться тому, кто способен порождать идеи, логосы, знания: мыслящему уму. Этой-то мудростью Сократа, этим фундаментальным незнанием, умением поставить под вопрос собственные начала (“Софист”, “Парменид”) Платон-философ превышает Платона-эпистемолога, Платона-политика, Платона-метафизика, основоположника направления, школы, традиции “платонизма”. Это начало собственно философское, и философия ведет тут речь. Она возвращает знатоков в положение учеников, чем и обретается мудрость, большая, чем мудрость знания. (Ср. отношение “наук” и “диалектики” в “Государстве”).

Присутствие Сократа не позволяет считать мимоходом полученную идею знания заранее подсунутым ответом. Эта теоретическая идея далеко не соответствует всему смыслу знания, и лишь аналитически выясняется (припоминается) наряду с другими моментами и сторонами в том, что мы всегда уже знаем, говоря о знании. Вместе с другими уже высказанными и еще только предстоящими “идеями” она — перед лицом Сократа — есть не заранее известный ответ, а предположение, подлежащее обсуждению в свою очередь.

xiv См.

xv Ни перевод, ни комментарий к этому месту в вышеуказанном издании Платона не позволяют догадаться, о чем идет речь. Эта теория иррациональностей Теэтета представлена в “Началах” Евклида: кн.X, предл. 5,6 и 9 (так наз. теорема Теэтета). См. комментарий Д.Д.Мордухай-Болтовского в изд. Начала Евклида. Кн. VII-X. М.-Л. 1949, с.370-372. См. также подробный разбор места в кн. Ван дер Варден Б. Пробуждающаяся наука. Математика древнего Египта, Вавилона и Греции. М. 1959, с.227-230.

3. Знание — (чувственное) восприятие

Первое общее определение, призванное обнять все виды знания одним “эйдосом” и определить его одним “логосом”, действительно сказывается одним словом: восприятие, “знание есть <чувственное> восприятие” (ἐπιστήμη — αἴσθησις). Это определение не помнит ничего из того, что уже приходило на ум относительно знания, и, разумеется, не обращает внимания на противоречие своего содержания своей форме. Оно однако не взято с потолка, а воспринято из того, что у всех на слуху. Этот слух нам, читателям, следует постараться расслышать, чтобы не торопиться со своими “сенсуализмами”. “Если он <Филоктет> меня узнает <увидев> — αἰσθήσεται, — мне конец...” — говорит Одиссей в “Филоктете” Софокла (ст.75). Особенно интересен один текст из “Гиппократова корпуса”, где эстесис ближайшим образом мыслится как форма распознавания, никак не познания.xvi“С самого начала <следует распознать> или сходные, или несходные <признаки болезни> из тех, что распознаваемы больше всего, легче всего, повсюду и всячески. Которые можно и видеть, и осязать, и услышать; которые можно воспринять и на вид, и на ощупь, и на слух, и по запаху, и языком, и по приметам (признакам); которые можно распознать всеми способами распознавания” (Hp. Off. I.). Так врач, рассматривая, обнюхивая, ощупывая, выстукивая-выслушивая, пробуя на вкус, проводит διάγνωσις — распознавание болезни. Так жеребец по запаху распознает кобылицу (Hdt.3.87.), а собака чует зверя (X. Mem.3.1.18)xvii. Аристотель определяет ἡ αἴσθησις как δύναμις σύμφοτος <τῶν ζῷων> κριτική (врожденная <живым существам> способность различения (распознавания, даже сужденияxviii) (An. II, 2, 19 99b35). Повсюду здесь речь не просто об органах чувств, а о формах знания-распознавания: зрение это зоркость, слух — чуткость, обоняние — чутье... От этого чутья, которое еще недавно и у нас было синонимом знания (“Чует кошка, чье мясо съела”, “Чуют правду...”)xix, и чувство. И сегодня ведь вполне обыденная метафорика хранит понятие о “чуткости”, “вкусе”, “слухе”, “трогательности”, “внимательности” как умении уловить, схватить, приметить, усмотреть (лат. intuitio), понять нечто ускользающее от “вида” и “определения”, и вместе с тем решающее. Прийти в чувство значит одновременно прийти в себя и снова очутиться в знакомом, свойском, своем мире.

Словом, определение, высказанное Теэтетом, становится понятнее по содержанию и, может быть, впервые открывает свою основательность, если мы обратим внимание на тот смысл знания, который уже несет в себе “эстесис”. Здесь нет речи ни о познании, ни о теориях: знание есть восприятие в смысле — прямое и простое (непосредственное и неразложимое) схватывание, опознание, распознание, причем все целиком здесь и сейчас. Речь идет о целостном смысле знания, а не о том, скажем, что чувственный опыт необходим для удостоверения наших знаний (в каком смысле?), не о “показаниях органов чувств”, не о “sense data”, вообще не об источнике знаний, а о форме полного знания. “Эстесис” это чувственное восприятие, понятое не как материал, содержание, источник или средство получения знаний, а как форма уже схваченного знания, форма понятости, постигнутости, осязаемой достигнутости.

Что речь идет о целостном смысле, об особой идее знания, становится вполне ясно, когда Сократ (Платон) возводит вроде бы случайную догадку Теэтета в ранг диалектической “гипотезы”, когда он развертывает вполне определенную философию и даже своего рода традицию, стоящую за этим определением. Первым делом он связывает определение Теэтета с тезисом Протагора, гласящим: “Человек — мера всех вещей (πάντων χρημάτων), существующих, как (насколько, в каком смысле — ὡςxx) они суть, и несуществующих, как (насколько, в каком смысле) они не суть” (152а)xxi. Не давая особенно вдуматься в это изречение Протагора, Сократ сразу истолковывает его так, чтобы в нем можно было увидеть раскрытие формулы Теэтета. Протагор де хочет сказать: “...Каковым каждое является <кажется> — φαίνεται —мне, таковым оно и есть мне, каковым же — тебе, таковым, соответственно, тебе; человек это ведь ты и я”. (152а). Один и тот же ветер кажется (является, есть) мне холодным, а тебе — теплым, потому что я воспринимаю (во всем диапазоне: от “ощущаю” до “переживаю, испытываю”) его так, ты — иначе. Поэтому “... являться (казаться) и есть восприниматься <...> Ведь в теплом и всем таком казание (явление, явствование) и восприятие (φαντασία καὶ αἴσθησις)одно и то же <...> “ (152с)xxii. Иными словами: то, как (и чем) сущее оказывает-ся, являет-ся, и то, как оно вос-принимается, — одно и то же. Существующее есть существующее того мира, который оказался очнувшемуся, очутившемуся в нем человеку. Мерой этого мира будет определено и то сущее, которое оказывается в нем не показывающимся...

Толкуя и развертывая определение Теэтета подобным образом, Сократ не только связывает эту догадку с мнением “знатоков” (софистов), с которыми пойдет спор (незаметно уже начавшийся: теплый для меня, холодный для тебя — один и тот же ветер) , — напротив, он первым делом подводит к самому основанию возможной истинности этого определения. Основанию, вполне, можно даже сказать, единственно основательному: речь идет о самом бытии. Исходное уравнение: “знание есть чувственное восприятие” теперь развернуто так: “существовать значит оказывать себя (оказываться), явствовать , восприятие и оказывание тождественны (как оказаться и очутиться), стало быть, восприятие всегда воспринимает существующее”xxiii. “Αἴσθησις ἄρα τοῦ ὄντος ἀεί ἐστιν καὶ ἀψεθδὲς ὡς ἐπιστήμη οὖσα. — Стало быть, чувственное восприятие всегда есть восприятие существующего и в качестве знания само существует без обмана”(152с). (Теэтет отвечает: “Φαίνεται”,— ненароком отмечая скрытую двусмысленность приведенного основания, поскольку это выражение можно понять и как “ясно, очевидно”, и как “кажется, по видимости”). Человек как воспринимающее (очнувшееся) сущее есть мера (место и форма) сущего в том, как (каким образом) оно существует, если существовать значит оказывать себя.

Обратим внимание на следующие моменты.

1.Перед нами не только обоснование данного Теэтетом определения, но и особый смысл, смысловой поворот самого “знания”, который пока никак не сказывался в затронутых мимоходом смыслах (знание-умение и знание-определение). Знание есть эстесис, чувственное восприятие потому, что знание — это то, в чем само сущее открыто нам (даже прямо входит в нас или захватывает в себя, поглощает) и мы, соответственно, открыты сущему (даже становимся им). Знание-истина-естина.

2. Имея в виду дальнейшее развитие сюжета, важно заметить, что основание это родственно как раз парменидову тождеству (τὸ γὰρ ἀυτὸ νοεῖν ἐστίν τε καὶ εἶναι — ведь то же самое внимание и бытие). [Я передаю здесь νοεῖν, традиционно переводимое как “мышление”, словом “внимание” потому что, во-первых, глагол νοέω нормально значил также нечто вроде замечаю, вижу, узнаю (тот же корень, что в рус. в-нять, по-нять; нем. nehmen, ver-nehmenxxiv); во-вторых, у Парменида речь идет не о мышлении-рассуждении-размышлении, а о покоящемся в себе внимании покоящейся в себе полноты бытия]. Заметим к слову, что, по свидетельству Аристотеля (Метаф. 1009b13-26; О душе, 427а16-26), “древние утверждают, что разуметь и ощущать одно и то же”. Аристотель ссылается здесь на Эмпедокла и на Парменида (фр.16):

Какова каждый раз смесь многопеременчивого (стихийного) тела<членов>,

Таков становится и ум (νόος) у людей; ведь у каждого человека

То же самое разумеет: природа тела <членов>,

И то что преобладает в смеси, и есть мысль (νόημα) xxv.

Таким образом, возможна связь тезиса Протагора именно с элейской философией.

3. Основательность приводимого Сократом основания собеседники находят в том, что чувственным восприятием человек прямо входит в бытие, которое столь же непосредственно здесь входит в него. Нет никаких перегородок. Существующее не скрыто от нас нашей чувственностью, которой “субъект” был бы замкнут в себе, а как раз напротив, — проникает в нас, пронизывает... Поэтому и определение Теэтета, и homo-mensura тезис Протагора по смыслу прямо противоположны известному тезису субъективизма Нового времени: esse est percipixxvi. Эстесис это то, в чем и как само существующее всегда уже открыто каждому (оказалось) и чем каждый всегда уже вовлечен в него (очутился). Это стихия их проникновенности. В новейшее время философское переосмысление чувственного восприятия, происходившее в феноменологии, двигалось именно в этом направлении, и без радикальной критики гносеологического психологизма никакая читательская внимательность не смогла бы освободить наше понимание эстесис'а от само-собой-разумеемости сенсуализма xxvii.

4. Все эти стороны вопроса и темы сходятся к одному понятию, которое в наши дни используется тем чаще, чем неопределеннее и многосмысленней оно является. Это понятие опыта ; и если мы скажем: “знание есть опыт”, — возможно, мы сумеем яснее уловить и многообразие смыслов, подразумеваемых утверждением “знание есть эстесис”, и то, почему самому существу знания присуще нечто такое, как эстесис. Есть собственно греческий смысл опыта , в контексте которого может быть определен и смысл эстесис. Платон методично и целенаправленно — на свой лад, который отличен, скажем, от аристотелевского — развертывает аналитику этого смысла. Между тем на своем пути он минует такие смысловые повороты, которые нам надо будет замечать. Среди них будет не только сразу же напрашивающийся (и потому на время отодвинутый) смысл гносеологического эмпиризма и связанного с ним субъективистского сенсуализма , но также и отмеченный нами смысл, открытый феноменологией. Дело этим однако далеко не исчерпывается, достаточно напомнить, например, переживание или вчувствование, чтобы указать лишь на ближайшее и не затеряться в тех мирах, куда ведут многообразные “врата восприятия”, со всех сторон распахиваемые в наши дни. Менее всего хочу я этими упоминаниями провести аналогии или так называемые параллели с идеями иных философий, эпох, культур. Однако, определение “знание есть эстесис” представляет собой, на мой взгляд, своего рода перекресток возможных — и расходящихся — путей понимания и толкования, среди которых собственно платоновский (и античный) будет одним из.

Разумеется, опыт это не просто ощущения, в нем участвует весь состав человека. Но и эстесис, как мы видели, не просто ощущение. Ведущей тут оказывается определенная идея знания: знание есть чувство, непосредственно переживаемое впечатление, прямое восприятие сущего, а это значит, — прямое участие человеческого существа в существовании существующего; знание, истина есть состояние (“тепло”, “горько”, “чудно”, “хорошо”, “страшно”...). То же, что прежде всего и всегда уже ощущается-воспринимается-знается: “есть”. Так или иначе речь идет о непосредственном знании, о знании как интуиции, переживании, откровении, и поскольку критический анализ эстесис-гипотезы в “Теэтете” затрагивает онтологические основания, он имеет значение для всех вариаций этой богатой темы.

xvi Поскольку имеющийся рус.пер.этого текста (Гиппократ. О врачебном кабинете. — В кн. Гиппократ.Избранные книги. Пер. с греч. проф. В.И.Руднева. М.1936, с.517) крайне неудовлетворителен, и я взял на себя смелость дать собственный перевод, приведу и греческий оригинал. - Η ὅμοια ἤ ἀνόμοια ἐξ ἀπχῆς· ἀπὸ τῶν μεγίστων ἀπὸ τῶν ῥηΐστων ἀπὸ τῶν πάντη πάντως γιγνωσκομένων. Ἃ καὶ ἰδεῖν καὶ θιγεῖν καὶ ἀκοῦσαι ἔστιν· ἅ καὶ τῇ ὄψει καὶ τῇ ἁφῇ καὶ τῇ ἀκοῇ καὶ τῇ ῥινὶ καὶ τῇ γλώδδῃ καὶ τῇ γνώμῃ ἔστιν αἰσθέσθαι· ἅ οἶς γιγνώσκομεν ἅπαστιν ἔστι γνῶναι.

xvii Примеры взяты из словаря: Greek - English Lexicon comp. by H.Liddell & R.Scott. Cр. характерный пример со значением “услышать-заметить-узнать”: Аристотель в “Политике”, приводя пример слишком большого города, говорит: “...По рассказам, уже три дня прошло, как Вавилон был взят, а часть жителей города ничего об этом не знала (αἰσθέσθαι)”(1276а29) (см. Cornford. Op.cit., p.30).

xviii В другом месте (De An. 432а16) замечается, что эта способность осуществляется на деле размышлением (διανοίας) и чувственным восприятием.

xix Праслав. *čuti родственно др.-инд. kawiş “ясновидец, мудрей, поэт”. — Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М.1987. Т. IV, с. 390.

xx Несколько близких мест из “Софиста” показывают, что союз ὡς здесь не следует переводить “что”. Напомним, к примеру, что в своей “охоте” на софиста собеседники приходят к необходимости согласиться, что “небытие каким-то образом <в каком-то смысле – πώς> существует” (240c). ὡς Протагорова изречения по смысловому контексту перекликается с этим πώς. Ср. также 241d. См. Комментарий к переводу тезиса Протагора . Platon. Théétète. Trad., introd. et notes par M. Narcy. P. 1994, p.319-320, n.87.

xxi Вспомним: очнуться, очухаться, прийти в чувство, прийти в себя значит — очутиться в своем, знакомом, распознаваемом мире.

xxii Возможны родственные связи русского явить (праслав. *aviti) с греч. αἰσθάνομαι (“замечаю”), лат. audio (“слышу”). См. Фасмер, т.IV, с.541.

xxiii Ср. утверждение Горгия (В26): τὸ μὲν εἶναι ἀφανὲς μὴ τυψὸν τοῦ δοκεῖν τὸ δὲ δοκεῖν ἀσθενὲς μὴ τυχὸν τοῦ εἶναι. — Бытие неявно, если нет (с)казания, (с)казание же бессильно, если нет бытия.

xxiv См. Гомер. Илиада. 3.396; 374. Гесиод. Теогония. 838. Архилох. fr.135,2 W, etc. См.Fritz K. von. NOUS, NOEIN and their Derivatives ib Pre-Socratic Philosophy. — “Classical Philology”, 1945, v.40, p.223. 1946, v.41, p.12.

xxv ὡς γὰρ ἔκαστος ἔχει κρᾶσιν μελέων πολυπλάγκτων τὼς νόος ἀνθρώποισι παρίσταται· τὸ γὰρ αὐτό ἔστιν ὅπερ φρονέει μελέων φύσις ἀνθρώποισιν καὶ πᾶσιν καὶ παντί· τὸ γὰρ πλέον ἑστὶ νόημα.

xxvi См. ^ Беркли Дж. Трактат о принципах человеческого знания... Ч.I, 3 : “...То, что говорится о безусловном существовании немыслящих вещей без какого-либо отношения к их воспринимаемости, для меня совершенно непонятно. Их esse есть percipi, и невозможно, чтобы они имели какое-либо существование вне духов или воспринимающих их мыслящих вещей”. — Беркли Дж. Соч. М. 1978, с.172.

xxvii Речь у нас, разумеется не идет о феноменологическом истолковании Платона. Если такие темы феноменологии, как сам “феномен”(само себя кажущее), “интенциональность”, “интуиция” и все, что входит в саму феноменологическую установку, обнаруживают границы так называемой теории познанияя, и помогают, в частности, осовободиться от гносеологического понимания эстесис’а, то трансцендентализм феноменологии,то, что она принципиально есть философия сознания, проводит резкую границу между нею и греческой философией. Тем не менее, повторим, именно опыт феноменологии более, чем какая-либо другая современная философия, более чем филологический анализ, обращает наше внимание и открывает глаза на собственно греческий смысл эстесис. См., напр., известный гуссерлевский принцип принципов: “...в с е, что в “и н т у и ц и и“ п р е д о с т а в л я е т нам с е б я п е р в и ч н о (так сказать, из первых рук), н а д о п р о с т о п р и н и м а т ь з а т о, з а ч т о о н о с е б я в ы д а -ет, но и л и ш ь в т е х р а м к а х, в к о т о р ы х о н о с е б я в ы д а е т...” (Husserl E. Ideen zu einer reinen Phänomenologie und phänomenologische Philisophie. Bd.I. Halle a.d.S. 1922, S.43-44). Ср также определение феноменологии у Хайдеггера: Heidegger M. Sein und Zeit. Tübingen. 1963, S.28-38. (Рус.пер. В.В.Бибихина: Хадеггер М. Бытие и время. М. 1997, с.28-38). См. также толкование Хайдеггером homo-mensura-тезиса Протагора: Heidegger M. Die Zeit des Weltbildes. In: Heidegger M. Holzwege. Frankfurt a.M. 1963, S.95-98 (Рус.пер. В.В.Бибихина: Хайдеггер М. Время и бытие. М.1993, с.56-58); Heidegger M. Nietzsche. Pfullingen. 1961. Bd.II, S.135-140 (Рус.пер. В.В.Бибихина: Там же, с.114-117). Противопоставление формул онтологического тождества у Парменида и Беркли см. также у М.Хайдеггера: Heidegger M. Moira (Parmenides, Fragment VIII, 34-41). In: Heidegger M. Vorträge und Aufsätze. Pfullingen. 1967. Teil III, S.27-52.



4. Кинематическая (или динамическая?) онтология.

Вместе с эстесис-гипотезой Теэтета на первый план выходит центральный момент в идее знания: отношение к сущему, к бытию (открытие? восприятие? отождествление?..). Можно было бы заняться рассмотрением “тела” или “психики” (органов чувств, способности к“фантасии” etc.) с целью выяснить, насколько этот эстесис воспринимает и насколько искажает воспринимаемое им сущее. В “Теэтете” об этом ни звука. Никто не говорит, что ощущение нас обманывает, что мы не имеем дела с самим бытием в ощущениях, что оно свойство нашего тела,— не об этом речь. Да, в ощущении мы непосредственно соприкасаемся с бытием, более того, мы вникаем, проникаем в само сущее, а оно прямо втекает в нас. Но — каково оно тогда? Что такое ощущение (чувство, восприятие, — пока это не различается) как черта бытия? В каком смысле мы говорим здесь о бытии, л существовании?

Именно этот вопрос и оказывается для Платона решающим, определяющим и путь разысканий, и осмысленность возможных ответов. Идея знания рассматривается через идею бытия. Вопрос о знании у Платона (и в греческой философии вообще) ставится не как гносеологический, а как онтологический вопрос. Смысл знания решается смыслом бытия. Вот почему буквально следующим шагом мы оказываемся не в мире психологической физиологи, а скорее уж в мире греческой фисиологии, которую история науки не могла понять иначе, как поместив в подготовительный класс натурфилософии.

То, что мы вступаем на путь последних оснований Сократ специально отмечает: он объявляет, что за всеми этими популярными тезисами кроется тайное, предназначенное для посвященных истинное учение Протагора xxviii, к рассмотрению которого он и обращается. Все сказанное пред-полагает предельное основание: особое учение о бытии существующего. Если исходный тезис: “знание есть ощущение” основан на том, что “ощущение есть всегда ощущение существующего”, то в основе этого последнего в свою очередь лежит определенная идея существования: “ничто никогда не есть, а всегда становится (ἔστι μὲν γὰρ οὐδέποτ' οὐδέν ἀεὶ δὲ γίγνεται)”(152e). Бытие есть всегда бытие-становление, никаких раз и навсегда существующих “что” или “как”, все это случаи, совпадения, смешения — события, — моментально складывающиеся в потоке движущегося и тут же расплывающиеся.

В таком понимании существования, по словам Сократа, “сходились все мудрецы, кроме Парменида” (ib.) — от Гомера с его праотцом-Океаном, “от коего все родилося” (Ил. ), до Гераклита и Протагора. Речь идет, можем мы заключить, о том, что история философии связывает с ионийскими “фисиологами”, о понимании бытия сущего как стихииxxix. Совершают непоправимую ошибку, переводя или просто толкуя эти первостихии как субстанции, из которых... Стихия это образ бытия как течения, проистекания, переливов, брожения, или — еще более яркий образ — горения. То, что кажется существующим, есть переливы, завихрения, водовороты, смешения, порождения, временами появляющиеся и временами исчезающиеxxx. Все сущее, говоря иным языком, есть летучие вид
  1   2   3   4   5   6   7   8

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Кинематическая (или динамическая?) онтология iconДинамическая вязкость η, 10-3 кг/(м · с) (мПа*с)
...

Кинематическая (или динамическая?) онтология iconАсмус Валентин Фердинандович Оглавление Предисловие [3]
Онтология Аристотеля и учение об отношении между понятиями и чувственным бытием [273]

Кинематическая (или динамическая?) онтология iconАсмус Валентин Фердинандович Античная философия Оглавление
Онтология Аристотеля и учение об отношении между понятиями и чувственным бытием [273]

Кинематическая (или динамическая?) онтология iconМодуль Философская онтология и антропология
Мир единство действительности и „существование человеческих сущностных сил”, которые имеют конкретно исторический характер

Кинематическая (или динамическая?) онтология iconПроблема поиска структуры мира и его первооснов в онтологическом инжиниринге
Ключевые слова: первооснова, онтология, онтологический инжиниринг, концепт, категория, категоризация, классификация

Кинематическая (или динамическая?) онтология iconРассел Бертран Логика и онтология 1957
Цель моей статьи во-первых, обсудить работу Дж. Ф. Варнока “Метафизика в логике”, опубликованную в Исследованиях по концептуальному...

Кинематическая (или динамическая?) онтология iconУрок №19-20 Тема урока: Токарный станок по обработке древесины. Кинематическая схема
...

Кинематическая (или динамическая?) онтология iconКлючи к Тесту «Динамическая шкала взаимоотношений»
Среднестатистический общий бал (в результате телефонного опроса) составляет в районе 11 балов по шкале

Кинематическая (или динамическая?) онтология iconТест: «Динамическая шкала взаимоотношений»
Используйте следующие оценки для того, чтобы оценить, как часто что-то происходит между вами

Кинематическая (или динамическая?) онтология iconЩукин И. С. Общая геоморфология Т
Симонов Ю. Г. Введение в динамическую геоморфологию // Динамическая геоморфология. Учебное пособие. – М.: Изд-во мгу, 1992. – С....

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница


<