А. П. Назаретян Архетип восставшего покойника




Скачать 268.53 Kb.
НазваниеА. П. Назаретян Архетип восставшего покойника
страница1/3
Дата публикации08.05.2013
Размер268.53 Kb.
ТипДокументы
uchebilka.ru > География > Документы
  1   2   3



(Журнал «Вопросы философии», 2002, № 11)

А.П. Назаретян


Архетип восставшего покойника

как фактор социальной самоорганизации
Существует только одна культурная реальность, которая не сконструирована произвольно – общечеловеческая культура, охватывающая все периоды и регионы.

Р. Лоуи



В понятиях математической теории хаоса история человечества представляет собой устойчивую «самоподобную» систему, сохраняющуюся уже около миллиона лет.

Д. Кристиан
Современные модели управления и самоорганизации помогают выстроить междисциплинарную эволюционную концепцию свободную от телеологических допущений. Универсальная эволюция рассматривается как последовательность «апостериорных» эффектов конкуренции и отбора, опосредованных специфическими кризисами [Назаретян А.П., 2001].

Речь идет о кризисах особого типа, которые обусловлены не спонтанными изменениями среды, а собственной активностью неравновесных систем, природных или социальных, и ее последствиями. Как показал специальный анализ, именно адаптация к своим возросшим возможностям стимулирует качественные скачки в развитии, поскольку они становятся альтернативой саморазрушению.

При этом, согласно правилу нефункционального разнообразия, эволюционно востребованными становятся элементы и качества, латентно присутствующие в системе, но прежде бесполезные и не настолько вредные, чтобы быть активно отбракованными. Накопленный ресурс актуально избыточного разнообразия обеспечивает устойчивость в изменившихся обстоятельствах. Когда наработанные схемы жизнедеятельности становятся контрпродуктивными, какое-то из латентных качеств приобретает доминирующее значение и вокруг него организуется новая структура. Со своей стороны, новая структура, первоначально чуждая «метасистеме», образует дополнительные механизмы внутренних и внешних взаимодействий и в перспективе – исторически беспрецедентную реальность.

Таким образом, эволюционная модель смещает акцент с проблемы возникновения к проблеме сохранения новых систем. В частности, по ряду естественнонаучных соображений, человек (шире – оснащенный искусственными орудиями гоминид), общество, культура не должны были сохраниться на Земле в течение сотен тысяч лет, все более противопоставляя себя природе. Тот тривиальный факт, что они все-таки сохранились, требует нетривиальных объяснений, и от понимания механизмов жизнеспособности человечества в прошлом во многом зависит адекватность прогнозов, сценариев и проектов на обозримое будущее.

В статье рассмотрены некоторые вопросы, касающиеся исходной и самой проблематичной фазы антропогенеза. Главный из них: каким образом гоминиды смогли выжить, вырвавшись за границы природного существования?..
Давно ли живые боятся мертвых?

(Антропологические данные)
Человек начинается с плача по покойному.

М.К. Мамардашвили
К сожалению, эмпирический материал археологии и этнографии побуждает перефразировать красивый афоризм выдающегося философа, послуживший эпиграфом к настоящему разделу. Наша версия звучит не столь романтично: человек начинается со страха перед покойником…

Ужасающий и широко эксплуатируемый в искусстве образ мертвеца с признаками произвольного поведения уходит корнями в чрезвычайно глубокую древность. Я постараюсь показать, что это исторически самый ранний из источников иррационального (т.е. не вызванного прямой физической угрозой) страха, рожденных культурой. Во всяком случае, он значительно старше всех архетипов, связанных со страхом собственной будущей смерти, инцеста и т.д., и древнее, чем сам биологический вид неоантропов.

Первобытный человек, как правило, не сознает неизбежности своей индивидуальной смерти. Это обусловлено не только тем, что в палеолите люди редко наблюдают естественную смерть от старости – умирают чаще всего от внешних причин, включая преднамеренные убийства [Diamond J., 1999]. И не только анимистическим характером мышления: контраст между живым и мертвым человеком, хотя и интерпретируется в соответствующем духовном контексте, но фиксируется очень четко. Главное в другом.

Конкретное метонимическое мышление охотника и собирателя не ориентировано на вычленение отсроченных причинно-следственных зависимостей (что жизненно необходимо уже неолитическому земледельцу или скотоводу). Причиной наблюдаемого события считается то событие, которое ему непосредственно предшествовало [Леви-Брюль К., 1930]. Поскольку же смерть всегда вызвана определенными обстоятельствами, первобытный мыслитель не расположен к решению дедуктивных силлогизмов типа: «Все люди смертны; Сократ – человек; следовательно, Сократ смертен».1

Данный вывод основан на этнографических сведениях, касающихся синполитейного палеолита, т.е. первобытных племен, существующих на Земле одновременно с развитыми цивилизациями. Но они дают основание полагать, что представление о неизбежности индивидуальной смерти и страх перед ней отсутствовали и в культурах апополитейного (безраздельно господствовавшего на планете) палеолита. И совсем странно было бы допустить способность к столь сложной рефлексии у предшествовавших неоантропу форм гоминид.

Тем не менее, уже в культуре позднего Мустье широко представлены индивидуальные захоронения с орудиями, продуктами питания, а в одной могиле химическим анализом обнаружены даже признаки пыльцы лекарственных растений (т.е. рядом с покойным положили цветы!) [Solecki R.S., 1971], [История…, 1983]. Все это трудно трактовать иначе как свидетельства представлений неандертальцев о загробной жизни.

«Отдельные спекулятивные попытки представить какие-то соображения в пользу наличия таких явлений у питекантропов и даже австралопитеков недоказуемы», – писал В.П. Алексеев [1984, с.161]. Об отсутствии прямых свидетельств наличия в нижнем палеолите чего-либо подобного ритуальным погребениям среднего палеолита пишут и другие авторы [Скленарж К., 1987].

Вместе тем допускается существование у ранних гоминид культовых действий, а самые отчаянные авторы не исключают даже зачаточных форм искусства. Доказательством служат нагромождения черепов со следами скальпирования, куски красящего вещества со следами использования, плитка охры, которой преднамеренно придана определенная форма, сеть нанесенных на камень геометрических линий и т.д., хотя «число предметов, которые можно было бы истолковать таким образом, крайне невелико» [История…, 1983, с.366].

Еще менее определенны относящиеся к нижнему палеолиту человеческие останки – они представлены лишь отдельными костями и фрагментами. Но и здесь налицо «неоспоримые находки, подтверждающие сложное обращение с телами умерших», и они выглядят как «примета чисто человеческого поведения, формальный погребальный обряд, за которым скрываются развитие самосознания, ритуал и символизм» [Медникова М.Б., 2001, с. 145].

Для нашей темы особый интерес представляет находка в знаменитой китайской пещере Чжоукоудянь. Расположение берцовых костей двух синантропов навело исследователей на мысль, что ноги были связаны, причем связаны посмертно [Teilhard de Chardin P., Young C.C., 1933]. Как мы далее увидим, эта интерпретация согласуется с общими концептуальными соображениями: иррациональные фобии не были чужды и культурам шелльско-ашельского типа.

Конечно, о том, почему или для чего архантропы могли связывать покойнику ноги, а палеоантропы закапывали его в землю, снабжая средствами «мирского» существования, мы можем только гадать. Например, археолог М.Б. Медникова [2001, с.33] усматривает в погребальных обрядах «осознание собственной смертности». Ее коллега В.А. Алекшин [1995] приводит и вовсе странное суждение: неандертальские охотники пытались путем захоронения вернуть своих соплеменников к жизни.

Совсем иначе видится мотивация древнейших захоронений, если сопоставить археологические данные с наблюдениями этнографов и использовать разработанный еще Э. Тэйлором [1939] метод реконструкции исчезнувших явлений по их следам в современной культуре (метод пережитков).

Отношение первобытных людей к мертвым сложно и амбивалентно. С одной стороны, давно умершие предки служат предметом поклонения; их души готовы помогать живым, а если и вредят, то только тогда, когда живые вызвали их неудовольствие. С другой стороны, новопреставленный соплеменник или убитый враг становятся источником повышенной опасности.

«Новоумершие вообще плохо настроены и готовы причинить зло тем, кто их пережил… Как бы добр ни был покойник при жизни, стоит ему испустить дух, чтобы душа его стала помышлять лишь о том, чтобы причинять зло» [Леви-Брюль К., 1930, с.268-269]. Соответственно, «представление о ревнивой мстительности мертвых проходит красной нитью через похоронные обряды человечества, начиная от доисторических времен и кончая нашей цивилизацией. Камни, которые наваливались на могилу на острове Тасмании, связанные мумии Египта и забитые гвоздями гробы наших дней – все это восходит к одному и тому же атавистическому страху» [Введение… 1996, с.106].

Действия, призванные приковать мертвеца к его последнему пристанищу (так называемые повторные убийства), достаточно многообразны. В Австралии шею покойного иногда пробивали еще копьем, «пришпиливая» ее к дуплистому дереву, служившему гробом. Тасманийцы перед погребением связывали труп по рукам и ногам. В древней Испании прибивали мертвых длинными гвоздями к доскам, на которых их клали в могилу и т.д. [Липс Ю., 1954].

Амбивалентное отношение к мертвым косвенно выражается и в сожжении тел, и в ритуальном людоедстве, и в повсеместно распространенной практике обезглавливания вражеских трупов. Здесь, правда, обнаруживаются более разнообразные мотивировки.

Так, поедание тела покойного сородича («альтруистический каннибализм») часто объясняют желанием спасти тело от червей и сохранить душу внутри рода. В некоторых племенах уважаемого человека из «добрых» побуждений могут и умышленно умертвить, дабы, съев его тело, сделать его силу и ум достоянием всего коллектива.2 Наконец, в государстве ацтеков блюда из человеческого мяса сделались предметом гурманства и пищей аристократов [Энгельгардт М.А., 1899].

Отрезанная голова во многих случаях также становится самостоятельной ценностью, а охота за головами – специальной деятельностью. Количество добытых голов служит демонстрацией боевых достоинств и социального статуса. А у отдельных племен юноша может жениться только после того, как подарит невесте голову (у некоторых других племен – гениталии) мужчины из соседнего племени.

Хотя «охота за черепами» была распространена и среди палеоантропов, и среди архантропов [Скленарж К., 1987], «ценностное» отношение к отсечению голов, равно как к людоедству, представляет собой, вероятно, компенсаторную некрофилию с соответствующей рационализацией первичного мотива. Первичным оставался все тот же мистический страх.

Поедание или сожжение тела скончавшегося сородича гарантировали живущих от происков с его стороны еще надежнее, чем любые захоронения. Вполне логично выстраивается в магическом мышлении и необходимость обезглавливания убитого врага. Смерть – не небытие, а переход в новое качество, а потому мертвый враг, которому теперь доступен контакт с грозными силами иного мира, становится еще опаснее живого [Першиц А.И. и др., 1994]. Чтобы лишить его возможности мщения, надо унести с собой его голову, которая затем в разных племенах подвергается различным процедурам. Одни ее высушивают, другие вываривают в смоле, третьи дают мягким тканям сгнить, а ритуальные операции проводят с очищенным черепом [Першиц А.И. и др., 1994], [Шинкарев В.Н., 1997]. В итоге отрезанная голова превращается в безопасный элемент собственной бытовой культуры.

Поскольку анимистическое мышление исключает целенаправленный грабеж (вещи, жилище и даже сама территория, принадлежавшие врагам, станут мстить новым владельцам, во избежание чего их необходимо уничтожить или осквернить), головы остаются, по существу, единственным трофеем в войнах между первобытными племенами. «Коллекционирование» голов как элемент «престижного потребления» стало позднейшим наслоением на тот же исконный страх перед мстительным мертвецом.

Следует добавить, что происхождение этого древнейшего страха – некрофобии – во многом остается загадочным. Медико-биологические объяснения, конечно, небезосновательны: разлагающееся тело становилось потенциальным источником болезней, и этот негативный опыт должен был отложиться в социальной памяти. Вероятно, сильное впечатление на окружающих производили посмертные движения конечностей и изменение мимики лица из-за трупного окоченения мышц. Однако для кочевников, живущих при невысокой плотности населения, мыслимы гораздо более легкие способы избавиться от неприятного соседства: покинуть временное стойбище, унести труп подальше, сбросить с обрыва, опустить в реку…

Столь значительные усилия для «обездвижения» покойного (связывание, захоронение) или его ликвидации (съедение, сжигание, расчленение тела) могли быть обусловлены только убеждением в способности последнего произвольно передвигаться, преследовать живых, мстить и вредить им. Поэтому «забота» о мертвом теле – один из первых зримых признаков «сугубой иррациональности человеческого воображения», а значит, рождающейся духовной культуры. Наряду с заботой о живых, но беспомощных соплеменниках, а также «социализацией» неодушевленных предметов (см. далее).

Звери не пугаются своих мертвых сородичей, хотя хищники неохотно и лишь при сильном голоде едят мясо особей своего вида. По наблюдениям К. Лоренца и его коллег, животные могут реагировать на внезапную смерть сородича агрессивно-оборонительной позой и соответствующими действиями, направленными не против трупа, а на его защиту или на самозащиту от неведомой опасности [Лоренц К., 1994]. Вместе с тем природным существам не свойственно длительное время искусственно поддерживать жизнь раненных, больных или одряхлевших особей – это, с биологической точки зрения, было бы нецелесообразным: «природе не нужны старики».

Что же касается гоминид, в среднем палеолите у них уже отчетливо обнаруживаются признаки биологически бессмысленной, но длительной и весьма эффективной заботы о сородичах, потерявших естественную жизнеспособность. В Шанидаре, Ла Шапелли и на ряде других мустьерских стоянок археологи находят останки палеоантропов, которые продолжали жить, оставаясь беспомощными калеками, в отдельных случаях – не будучи даже способными самостоятельно питаться (возможно, таких инвалидов кормили с ладоней).

Свидетельства заботы о калеках в нижнем палеолите, равно как и признаки навязчивого избегания архантропами покойников, далеко не столь обильны. Обзор соответствующего материала, приведенный А.П. Бужиловой в коллективной монографии [Homo…, 2000], содержит ряд археологических фактов, показывающих, что и там уже некоторые недееспособные индивиды оставались в живых. Но имеющихся фактов явно недостаточно для предметного доказательства психологической связи между двумя, в общем-то, противоестественными элементами протокультуры – страхом перед мертвыми и заботой об инвалидах. Пока более достоверных доказательств нет, такая связь реконструируется гипотетически.

Как выше отмечалось, довольно зыбки и признаки наличия у архантропов культовой деятельности, а тем более художественного творчества. Зато отчетливо зафиксированы две инструментальные составляющие «палеолитической революции», ознаменовавшие превращение природных предметов в компоненты социокультурной системы: переход к систематическому использованию огня и к производству стандартных орудий. Оба они стали, с одной стороны, следствиями и индикаторами, а с другой стороны, факторами кардинального психического развития гоминид. Такого развития, с которым только и могла быть сопряжена анимизация покойников.

В силу естественных свойств огня, с ним нельзя обращаться так, как с прочими предметами: он должен постоянно оставаться в сфере внимания и заботы. Еще не умея добывать огонь, питекантропы замечательно научились его поддерживать, причем, судя по толще слоев золы, костер не потухал и не выходил из-под контроля на протяжении тысячелетий. Для этого его надо было удерживать в очерченных пределах, защищать от дождя и ветра, порционно снабжать топливом, регулярно пополняя наличный запас последнего, и т.д. Что, в свою очередь, предполагает поочередное дежурство, распределение ролей и в целом – небывалое усложнение социальных и психических структур [Семенов С.А., 1964].

Столь же ярким свидетельством этого служит повсеместное распространение стандартизированных орудий. Выдающийся английский археолог В.Г. Чайлд назвал стандартизированное орудие ископаемой концепцией: в отличие от примитивных галечных отщепов, оно уже представляет собой культурный текст, в котором «воплощена идея, выходящая за рамки не только каждого индивидуального момента, но и каждого отдельного индивида» [Чайлд В.Г., 1957, с.30]. Чтобы воспроизвести точную копию имеющегося образца (который оставался идентичным на всем пространстве от Африки до Китая [Кларк Дж., 1977]), необходимо беспрецедентное развитие внимания, памяти и прочих психических функций, а особенно – способности к абстрагированию.

Иначе говоря, динамика психических образов у архантропов достигла такой степени независимости от стимульного поля, какая недоступна природным существам. Обретенная способность к абстрагированию обеспечила, вероятно, ресурс воображения, необходимый и достаточный для того, чтобы «примыслить» неодушевленному предмету произвольные действия по аналогии с живым человеком. Тем самым складывались предпосылки для анимистического мышления.

Пытаясь же разобраться, отчего именно покойник изначально вызывал особенно бурный поток ассоциаций, обратимся к общему контексту прасоциальной эволюции.
Экзистенциальный кризис антропогенеза

в свете гипотезы техно-гуманитарного баланса

Поневоле содрогнешься при мысли о существе, возбудимом, как шимпанзе, с такими же внезапными вспышками ярости – и с камнем, зажатым в руке.
  1   2   3

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

А. П. Назаретян Архетип восставшего покойника iconСвоеобразие архетипа дороги в романе Дж. Барнса “История мира в 10 ½ главах”
Мироненко (архетипы дома и дороги в эпоху просвещения и романтизма), С. Руссовой (архетип дома в русской и украинской поэзии), Н. Лихомановой...

А. П. Назаретян Архетип восставшего покойника iconМ. С. Уваров бинарный архетип
Эволюция классических представлений о парадоксально-антиномической природе знания

А. П. Назаретян Архетип восставшего покойника iconАкоп Назаретян Агрессивная толпа, массовая паника, слухи
«грязные технологии», «черный пиар»не составляют сущности современных политико-психологических технологий, а всего лишь болезнь роста...

А. П. Назаретян Архетип восставшего покойника iconАрхетип и ментальность в контексте истории
...

А. П. Назаретян Архетип восставшего покойника iconДеньги в вашей жизни национальный практикум богатства оглавление
...

А. П. Назаретян Архетип восставшего покойника iconТипология универсальный метод познания окружающего мира тест 1
Рассмотреть заданный объект как тип, изобразить ваш вариант прообраза объекта в развитии, его первоначальную модель, архетип

А. П. Назаретян Архетип восставшего покойника iconНобелевскую премию по литературе присудили Марио Варгасу Льосе
Лауреатом Нобелевской премии по литературе в 2010 году стал перуанский прозаик, драматург, эссеист, политик Марио Варгас Льоса. 74-летнего...

А. П. Назаретян Архетип восставшего покойника iconОписание типологии mbti
Основой типологии (сейчас чаще пользуются термином "тип менталитета" вместо "архетип") являются различия в определенных стилях поведения,...

А. П. Назаретян Архетип восставшего покойника iconКларисса Пинкола Эстес бегущая с волками женский архетип в мифах и сказаниях перевод Т. Науменко
Нас научили стыдиться таких влечений. Мы отпустили длинные волосы и привыкли скрывать под ними свои чувства. Но днем и ночью за нашей...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница


<