В статье представлена социологическая трактовка понятия «отношение к прошлому» на основе критического анализа современных концепций истории и социальной памяти




Скачать 431.86 Kb.
НазваниеВ статье представлена социологическая трактовка понятия «отношение к прошлому» на основе критического анализа современных концепций истории и социальной памяти
страница1/3
Дата публикации07.03.2013
Размер431.86 Kb.
ТипДокументы
uchebilka.ru > История > Документы
  1   2   3
Сорока Ю.Г.
кандидат социологических наук, доцент кафедры социологии Харьковского национального университета имени В.Н. Каразина, старший научный сотрудник Института социологии НАН Украины
В статье представлена социологическая трактовка понятия «отношение к прошлому» на основе критического анализа современных концепций истории и социальной памяти. Актуализация отношения к прошлому в политическом и внеполитическом контекстах, а также практики использования прошлого в современной Украине проанализированы с точки зрения процессов становления символической системы современной украинской культуры. Представлены данные измерения отношения к прошлому украинских студентов.
^ Отношение к прошлому1
Неизбежным продуктом взаимодействия индивидов и коллективов индивидов по поводу производимых благ, ресурсов, статусных позиций и возможностей является генерация новых неравенств [1]. Являясь проявлением базовой потребности человека и группы – отличаться, оно состоит в движении от значимых различий к принципам дифференциации и далее – критериям стратификации.

Наблюдения последнего времени заставляют обратить внимание на отношение к прошлому в украинском обществе. Оценка деятельности исторических фигур, отношение к событиям в историческом прошлом и их интерпретация все чаще артикулируются в контексте политико-идеологических противостояний. Однако, прежде, чем вписывать отношение к прошлому в перечень социально-значимых различий, необходимо выяснить условия применения имеющихся теорий и подходов к условиям современной Украины, что собственно означает «отношение к прошлому» с точки зрения социологии, каков набор адекватных объяснительных моделей и подтверждаются ли они конкретными исследованиями, что и составляет цель настоящей работы.
Политизация и проблематизация отношения к прошлому

Одним из следствий социально-экономической стабилизации конца 90-ых годов и подъема самосознания после Оранжевой революции стало внимание к знакам прошлого в повседневной жизни. Симптомами политизации отношения к прошлому стали выступления и политические спекуляции вокруг мемориалов и памятников. Выступлениями «против» либо «в поддержку» сопровождалась установка памятника Екатерине II в Одессе, памятника С. Бандере во Львове, князю Потемкину в Николаеве. Таинственное исчезновение Памятного знака воинам УПА в Харькове напомнило «войну с памятниками» времен Перестройки. Да и сами факты установки памятников, которая очевидно не может свершиться без соответствующего решения органов власти, воспринимаются прежде всего как политико-идеологическая, а не гуманитарная акция.

Актуализация отношения к прошлому стала отличительной чертой предвыборной кампании 2007 года. Партии и блоки призывали «помнить свое прошлое», в разной степени акцентируя представленные в этом слогане смыслы. Так, актуальное прошлое артикулировалось как основание идентичности. Помнить – значит периодически вспоминать, подтверждать статус достойного памяти человека или события – такой смысл актуализировали призывы к участию в ритуализированных действиях, церемониях коммеморации (митингах, шествиях, других формах почитания героев и жертв). Наконец, помнить свое прошлое – значит сделать правильный выбор среди истинных и ложных героев прошлого.

Своеобразной вершиной обращений к прошлому в контексте политических противостояний стали выступления президента В. Ющенко в День памяти жертв голодоморов 23 октября 2007 года в Харькове. Развивая властные инициативы в отношении увековечения памяти жертв трагедии, президент высказался о необходимость создания мемориалов памяти жертв Голодомора в Киеве и Харькове. Была также отмечена потребность в изменении самого характера знания и представлений о Голодоморе, движения от мифов и замалчиваний к достоверным научным знаниям, документальным свидетельствам и правде каждой потерявшей близких семьи2. Тем самым признание жертв Голодомора станет важнейшим актом самосознания украинской нации, трагедия которой должна расцениваться наравне с всемирно признанным Холокостом.

Переходя от целей к средствам их достижения, президент не жалел глаголов долженствования. Он объявил активное и системное проведение в жизнь этих идей долгом власти вне зависимости от того, какие настроения и мнения по этому поводу присутствуют в обществе3. Это требование, по словам президента, будет закреплено в законе об уголовной ответственности за отрицание Голодомора как геноцида украинского народа, который будет внесен президентом на рассмотрение парламента.

Таким образом, авторитет главы государства связал здесь отношение к прошлому и актуальную позицию индивида во властной структуре (указанные заявления были сделаны на заседании Координационного совета с участием всех глав областных государственных администраций) и в социальном пространстве в целом. Иными словами, отношение к прошлому – это уже не личное дело каждого, а изучение украинской истории не заканчивается оценкой за школьный или вузовский курс, а непосредственно связано настоящим и будущим и максимально политизировано.

Однако актуальность данной темы не исчерпывается ее востребованностью политической риторикой. Внеполитические формы проблематизации истории и прошлого в украинском обществе также присутствуют, хотя реже попадаются на глаза журналистов и на телеэкраны. Они чаще связаны с локальными историями: промышленного предприятия, региона или области, отдельной институции, и отмечены празднованиями, публикациями и дискуссиями «местного значения», но не только. Приписывание значимым событиям атрибутов «исторического» дискурса («первый украинский», «старейший в Украине», «история украинского ...» и т.д.) востребует легитимацию не только в рамках «локальной истории», но и в рамках истории Украины, хронологические, территориальные, событийные и т.д. рамки которой не во всем пока очевидны повседневному мышлению.

Так, недавно автоспортивной общественностью в Украине обсуждался вопрос о том, можно ли считать состоявшуюся 100 лет назад (8 сентября 1907 года) автомобильную гонку (пробег) Одесса-Николаев-Одесса днем рождения автоспорта в Украине4. Эти соревнования были первыми в своем роде в Российской империи, что является общепризнанным фактом. Отношения преемственности между современными соревнованиями и пробегом 100-летней давности также были установлены авторами цитируемой статьи без особых затруднений5. Значительно больше вопросов участников интернет-форума вызвала привязка обсуждаемого события к украинской истории. Страна проведения соревнования – Российская империя; участники пробега – французы и жители Одессы; автомобили – итальянские и немецкие; организаторы – градоначальник Одессы и фирмы-производители автомобилей; язык источника информации (газета «Одесские новости») – русский. Не обнаружив здесь привычных (номинальных, этнических или дискурсивных) «атрибутов украинского», участники обсуждения остановились на вопросе о достаточности и обоснованности территориального критерия символической точки отсчета истории автоспорта в Украине.

Таким образом, актуальность анализа отношения к прошлому не ограничивается политизацией, использованием образов прошлого в качестве символических маркеров в политических противостояниях. Она, на мой взгляд, связана с более широким контекстом социокультурных процессов в украинском обществе, продолжающем конструировать свои символические основания, в том числе и в историческом контексте.
Отношение к прошлому: между историей и памятью

Обращение к прошлому, его периодическая актуализация, способность «его снова “спрашивать” и заново интерпретировать “ответы”», как отмечает Б. Дубин [2], является одним из признаков и условий здорового воспроизводства общества. Утверждение такого рода означает непринятие монополии исторической науки на формирование и распространение представлений о прошлом, видения проблемы «прошлого» как междисциплинарной и необходимость использования специальных понятий, обеспечивающих возможность такого подхода.

Иными словами, данная проблематика требует понятийного ряда, который позволяет связать явления социокультурные, индивида и группу в их актуальном, «современном» состоянии с одной стороны и историю, прошлое с другой. С этим связано обращение к понятию памяти, которое, как показал Морис Хальбвакс, не ограничивается индивидуальным сознанием и тяготится дисциплинарными рамками психологической науки [3].

Отталкиваясь от «воспоминаний», Хальбвакс обосновывает их групповые формы существования и распределения, то есть коллективную память. Она существует благодаря относительной открытости индивидуальной (автобиографической) памяти для внешних впечатлений, воспоминаний близких, членов группы, а с другой стороны – благодаря непрерывности жизни группы, объединенной вокруг общего интереса.

Образы значимых событий прошлого, сформированные переживаниями очевидцев и транслированные через «живой и непосредственный контакт» [3], образуют группу и обеспечивают непрерывность ее существования. Истощение этих образов, потеря значимости событиями сигнализируют разрыв традиции и разрушение группы. С другой стороны, изменение набора значимых событий и образов прошлого, забвение и преобразование памяти обозначают собою изменения группы.

Различные группы общества культивируют различные памяти, которые в своей совокупности составляют память общества или социальную память. И хотя Хальбвакс использует это понятие без кавычек, это скорее метафора, отражающая сложное сочленение конечных жизней отдельных групп и непрерывности жизни общества, функцию поддержания непрерывности жизни социального целого посредством мнемонических практик.

^ Историческая память, отождествляемая с историей, завершает ряд предлагаемых Хальбваксом понятий, и с его собственной точки зрения является не совсем удачным конструктом. Объективированная в специальных текстах, история отвечает потребности общества отразить изменения, которые с ними происходят. В этом принципиальное различие содержания исторической и коллективной памяти, где последняя ориентирована на сходствах и поддержании самотождественности группы6.

Соблазняющие глубиной интуиции и открывающимися с их помощью перспективами анализа, категории Хальбвакса нуждались в дальнейшей интеграции в систему категорий описания группы, социокультурной обусловленности сознания, а также детальной операционализации. Наиболее значимыми здесь являются концепты идентификации (и идентичности), институционализации (и легитимации) и власти (прежде всего, символической власти), что определило и последующие дискуссии7.

В перспективе категорий Хальбвакса отношение к прошлому может быть понято как функция памяти группы, к которой принадлежит индивид. Базовые оценки событий и персонажей прошлого, таким образом, координированы на групповом и социальном уровне актуальной идентификации. Они несут в себе информацию социальной позиции группы и следы (говоря словами П. Бурдье) «предшествующих символических битв» по поводу признания «групповых» героев и событий «историческими», то есть значимыми для всего общества.

Пьер Нора конкретизирует проблематику памяти, помещая ее в пространство социально-исторических изменений французского общества второй половины ХХ века и шире – современного общества. Он рассматривает условия актуализации памяти, предпосылки «мемориальной эпохи», когда верность прошлому прочно соединяется с чувством принадлежности сообществу, коллективным и индивидуальным сознанием, памятью и идентичностью [7]. Такой подход позволяет типологизировать отношение к прошлому в связи с социально-экономическими, идеологическими, социокультурными процессами, переживаемыми данным обществом, распознавать его по ряду ведущих симптомов.

«Традиционное» (по выражению П. Нора) отношение к прошлому характеризуется историческим самосознанием, монополией историка, исторической науки на интерпретацию прошлого. На этой основе формируется единый смысл прошлого, великая «история родины, заслуживающей, чтобы ей жертвовали жизнью» [7]. Сакральная история заменяет собой религиозный катехизис и становится легендой, мощным двигателем интеграции и сплоченности национального сообщества. Памяти групп, вернее меньшинств (Нора называет в данном случае рабочих, евреев, монархистов, бретонцев, корсиканцев и женщин) занимают подчиненную позицию в этой схеме традиционной (французской) идентичности. Здесь «лицо» прошлого зависит от целей будущего, которые могут быть поняты как реставрация прошлого, прогресс или революция. Ориентация на одну из этих схем позволяет организовать события в исторический нарратив, а с другой стороны, определяет ее (истории) телеологический характер.

«Ускорение истории», преобладание в современном обществе процессов изменений над устойчивостью, делает будущее неопределенным, нарушает линию связи прошлое-настоящее-будущее, лишает прошлое опоры в будущем и налагает на настоящее «долг памяти», как отмечает Нора. Память успешно конкурирует, в некоторых случаях вытесняет историю и становится центральной идеей нового отношения к прошлому: именно память должна помочь рефлексирующему настоящему отыскать свою идентичность. Важно понять, что обращению к памяти предшествует осознание разрыва связи с прежним миром, его потери. Эффект «аккумуляции» связан с ощущением утраты и ведет к «раздуванию» функции памяти, гипертрофии ее учреждений и орудий (музеев, архивов, библиотек, коллекций, компьютерных каталогов, банков данных, хронологий и т.д.) [7].

Другой предпосылкой господства памяти как отношения к прошлому является «демократизация» истории, широкое движение эмансипации в современном мире, затрагивающее как народы и этносы, так и группы и отдельных личностей. Нора раскрывает этот процесс через идею о трех видах деколонизации: всемирной, связанной с распадом колониальных империй; внутренней, свойственной западным обществам и связанной с эмансипацией меньшинств (сексуальных, религиозных, региональных и др.); и идеологической деколонизации, связанной с обращением освободившихся народов к искажавшейся либо запрещавшейся традиционной памяти (сюда Нора относит Россию, Восточную Европу, балканские страны, Латинскую Америку и Африку). Память здесь неожиданно приобретает «престиж демократии и протеста» [7] по сравнению с историей, находящейся в руках власти и ученых.

Смена типов отношений к прошлому связана также с изменениями актуальной модели социального времени, в частности – с отказом от революционной модели времени. Во Франции, как отмечает Нора, конец революционной идеи был связан с идейным крахом марксизма, дискредитацией Советского Союза и упадком коммунистической партии (хотя, вероятно, предпосылки этого процесса более широки). Идея революции включала волю к разрыву с прошлым, готовность отменить, запретить или уничтожить те его следы и остатки, которые не пригодятся в будущем. Противоположностью разрыву стала реабилитация традиции, причем такой, что навсегда утрачена и потому драгоценна. Таким образом, революционную модель времени сменяет культ традиции, историческое самосознание превращается в социальное сознание вспоминающих сообществ.

Таким образом, понятия истории и памяти ассоциируются с двумя стратегиями конструирования и использования прошлого, характеризующиеся различными состояниями социокультурного целого. Смешение, механическое соединение этих понятий, например определение исторической памяти как массового знания о прошлом социальной реальности [8], неплодотворно, приводит к запутыванию ситуации исследования и фактически нейтрализует аналитический потенциал каждого.

Отношение к прошлому в современном обществе может быть понято как присвоение (аппроприация), превращение прошлого в наследие (heritage) как следствие осознания разрыва с ним, отмечает Д. Лоуэнталь [9]. Мотивы такого обращения разнообразны: понимание, обогащение, бегство – но центральным является потребность в идентификации. Актуализация прошлого затрагивает разнообразные формы знания о нем, включая историческую науку, и способы его использования (туризм, медиа, образование), обращающие особое внимание на события и материальные следы прошлого, которые в большей степени осознанно массовыми представлениями как предмет исторического изменения.

Поль Рикер обращает внимание на «историческое состояние», то есть переживание неудобного, часто непереносимого прошлого, осмысленного в его связи с актуальным состоянием общества [10]. Функционирующая на социальном уровне и подчиненная задачам коллективной идентичности, память подвергается идеологической манипуляции, «злоупотреблениям памятью», «злоупотреблениям забвением». Об опасностях использования прошлого в нравственной и политической сферах говорит и П.Нора: эмансипация группы, одушевляющая и сакрализующая ее память, может перерастать в свою противоположность, ориентировать на замкнутость, исключение, превращать память в орудие войны [7].

Иными словами, использующее память в обосновании своей идентичности сообщество также оказывается перед перспективой активного конструирования, переосмысления, ревизии прошлого. Будучи рассмотренными в пространстве множественности сообществ и их памятей, эти стратегии конструирования с необходимостью конкурируют, подвергаются критике и нравственному анализу8.
Отношение к прошлому: к определению понятия

В рамках социологии знания прошлое определяют как особый тип социальной реальности, исключающий непосредственное к нему обращение и данный нам посредством объективаций [8]. Любое описание человеческих действий оказывается описанием прошлого, поскольку действия имеют моментальный характер и уже совершены к моменту рассказа. Способность же людей называть события произошедшими в прошлом, приписывать им этот статус связаны с переживанием различия или тождества предмета обсуждения и актуальной реальности, современности.

Конструкция прошлой реальности (прошлого) определяется конструкцией настоящего и его задачами. В частности, задачи развития, изменения, а также осознание происходящих изменений, активизируют обращение к прошлому, как в форме специализированного знания (истории), так и в форме массовых знаний о прошлом, повседневных и профессиональных (философских, религиозных, идеологических, общественно научных). Внимание в этом случае уделяется образам прошлого и специфическим источникам о прошлой реальности, в противовес той части прошлого, которая является частью настоящего.

На это обращает внимание М. Оукшот, который выделяет три типа прошлого. Практическое, утилитарное прошлое является частью настоящего («Дома, в которых мы живем, книги, которые мы читаем, изречения, которые мы повторяем» [8, c. 227]). Второе прошлое – зафиксированное – образуют продукты человеческой деятельности, воспринимаемые, как созданные в прошлом (раритеты, антиквариат). Прошлое третьего типа – сконструированное – физически не присутствует в настоящем, представлено в сознании и воображении посредством исторических текстов, разнообразных свидетельств, искусства, медиа и т.д. Иными словами, для событий и персонажей быть частью прошлого, обладать статусом «прошлого» (а не, например, старого, устаревшего) – означает быть социально воспринимаемыми в соотнесении с образом прошлого, в категориях прошлого. Таким образом, приобретение этого статуса событием или персонажем зависит не от количества лет, отделяющих их от актуального настоящего, а от наличия сконструированного и легитимного образа события и персонажа и смыслов, признанных значимыми в категориях прошлого.

Такое видение помещает в центр внимания символическую работу социокультурного целого по созданию и организации прошлого, поддержании и воспроизводству актуальной его картины либо ее реформирования, переформулирования. Умерший человек превращается в знак, как отмечает М. Ямпольский, читая рассуждения Жоржа Батая о жертвоприношении [12]. Так же и события, уходя из настоящего, становятся знаками текста прошлого, интегрируются в его образ и обретают бессмертие в адекватной интерпретации. Те же бесчисленные факты и лица, излишние или не вписывающиеся по смыслу в актуальные синтагмы прошлого, подвергаются забвению. Аналогичные процессы происходят и с вещами, одни из которых отправляются в музей, а другие – на свалку, что не исключает, между тем, их путешествия в обратном направлении.

Иными словами, «работа памяти» (словами Рикера), проработка прошлого (в категориях Адорно), как и процессы исторического самосознания и социальной памяти – это «работа» над символами и значениями. Это работа культуры, где интерпретация того или иного знака определяется в соотношении с базовыми ценностями культуры, а воля коллективов, отдельных личностей и власть институтов являются лишь аспектами этого процесса. Путь обретения знаком, в который обратились прошедшие события и персонажи, интерпретации и символического места в картине прошлого – это борьба интерпретаций, борьба за интерпретации, перспективы которой связаны с интересами и социальной силой интерпретирующих агентов, или один из аспектов символической борьбы.

Таким образом, отношение к прошлому можно определить как совокупность значений тех или иных символов (знаков) прошлого, воспроизводимых индивидами посредством спонтанных высказываниях, эмоциональных оценок, культурных текстов (дневники, письма, мемуары и др.), разнообразных поведенческих реакций (в том числе участии в комеморативных практиках и ритуалах), а также мнений, выясняемых специальными исследовательскими процедурами.

Значения символов прошлого принципиально множественно, доступ к конкретным значениям обусловлен социокультурным опытом индивида, его позицией и доступом к каналам распространения этих значений. С этой точки зрения, отношение к прошлому – это восприятие исторических событий и персонажей, где опосредующими селективный процесс фильтрами выступают адекватные и доступные позиции индивида символы прошлого. Принимаемые и легитимированные символы, таким образом, определяют отношение, уже – оценку, которую индивид может дать историческому событию или персонажу. Такой подход позволяет в теоретической конструкции «отношение к прошлому» учесть возможности «мертвых зон» или «слепых пятен» в восприятии каких-либо исторических событий, а также процессы «миграции» таких зон9.

Для определения характера отношения к прошлому важными оказываются не только значения и символы, приписываемые отдельным событиям и персонажам, но и технологии символизации, характеризующие конкретные модели прошлого, модели памяти и исторического сознания. Так, для «исторического самосознания» (в понимании Нора) с его монополией историка и интересов национального государства на создание образа прошлого актуальными являются символы величия, подвига, геройства, а также разделение и иерархия символов официальной национальной истории и неофициальных групповых памятей. Референтом доминирующих символов здесь является национальное государство, общество в целом, а ведущей формой репрезентации – монументальные сооружения, памятники, официальные комеморативные мероприятия (государственные праздники).

Для эпохи «демократизации истории» (в категориях Нора) характерным представляется преодоление иерархии общезначимых и локальных или неофициальных символов прошлого, их отношения из вертикальных тяготеют к горизонтальным. А в контексте эмансипации разнообразных сообществ и групп особое значение приобретают символы травмы, трагедии, страданий, жертвы. Это не означает исключения символов геройства, например, из арсенала символической политики: постепенно обнаруживаются герои с новой референцией (локальные, групповые), но этот процесс требует значительно больше времени. Расширяется (прежде всего, за счет локальных сообществ, заинтересованных групп) перечень агентов символического производства, изменяется эстетическая парадигма мемориальных сооружений (одна из тенденций в данном случае – движение от безличного пафоса к персонификации, непосредственности переживаний).

Спаянность, сочлененность проблематик отношения к прошлому, социокультурных изменений и идентичностей заставляет особое внимание обращать на характер групп (сообществ), имеющих тенденцию активно вступать в символическую борьбу за прошлое. В контексте задач операционализации понятия «отношение к прошлому» могут возникать вопросы, подобные следующим. В условиях актуализации памятей, какие из групповых принадлежностей наиболее значимы для индивида: группы первичной или вторичной социализации, территориальные или этнические, профессиональные или гендерные, стилевые и т.д.? С моей точки зрения, прямой ответ на эти вопросы возможен лишь при анализе конкретной ситуации, однако актуализированные в данном контексте группы или сообщества будут иметь общие характеристики. А именно, группа должна осознать перемены как разрыв с прошлым, а символы прошлого должны быть осознаны как ресурс интеграции и идентификации группы и ее включения в символическую борьбу. Если, как утверждают С. Макеев и А. Петракова [14], оценка трех модусов времени в период травмирующих перемен имеет «первостепенное значение среди конституирующих установки и ориентации индивидов параметров», то актуализация памяти и символов прошлого происходит в иных условиях. В отличие, например, от пессимистических настроений на фоне неудовлетворенности складывающими условиями жизни, стратегий возврата к старым принципам взаимодействия, которые также связаны с обращение к прошлому, актуализация памяти является следствием принятия изменений и освоения актуализированных, ставших доступными благодаря изменениям символических средств и стратегий (в данном случае – символов прошлого).
Отношение к прошлому и использование прошлого

Применение обозначенной выше трактовки понятия «отношение к прошлому» к анализу процессов современного украинского общества должно учитывать ряд особенностей использования прошлого и отношения к прошлому.

Возникновение и становление независимого украинского государства, безусловно, является ведущим фактором символических трансформаций. По сути, речь идет о возникновении украинского государства как нового субъекта символического конструирования, что неизбежно означает необходимость переформулирования значимых для общества и отдельного индивида символов в новых категориях. И эти процессы разворачиваются также и в сфере осмысления прошлого, истории, памяти. Интересы независимого украинского государства в сфере символического актуализируют, создают и других субъектов символического конструирования (локальных, территориальных, отдельные организации, движения, политические партии и т.д.). Процессы изменений в сфере доминирующих символов (государственные символы, государственный язык, государственные праздники и т.д.) неизбежно влияют на позиции в символическом пространстве отдельных сообществ и групп (усиливают, нейтрализуют, ослабляют, усложняют и т.д.). Ярким примером этого являются дискуссии и выступления по языковому вопросу, о статусе русского языка и т.д.

В месте с тем, наблюдаемые тенденций эмансипации групп символических интересов и более широкий контекст политических, экономических, социальных трансформаций постсоветского периода в Украине не дает достаточно оснований для применения аналитической модели Пьера Нора, различающего эпохи «исторического самосознания» и «торжества памяти». С моей точки зрения, современная ситуация символического конструирования прошлого в Украине демонстрирует наложение тенденций «доминирования истории» и «доминирования памяти». Мы наблюдаем активные шаги государства с опорой на авторитет исторической науки (например, в упоминавшейся выше тематике Голодомора) и соответствующие им мемориальные стратегии и стилистику репрезентаций (установка монументов, введение общегосударственных дней памяти и т.д.). С другой стороны, практика установления памятников, например, демонстрирует мемориальные тенденции разнообразных групп интересов вне политического поля (например, «Футбольный мяч» в Харькове или скульптуру Джона Юза в Донецке [15]). Формируются и другие внеполитические группы символических интересов (альтернативы идеологизированной памяти [16]) в отношении прошлого, связанные с туризмом, культурной индустрией, отдельными сферами деятельности и т.д. Иными словами, исследование должно учитывать возможности активной роли субъектов как общегосударственного, так и локального уровней, как институционализированных групп, так и временных объединений, властных институтов, научных организаций, отдельных индивидов и т.д.

Другим аспектом специфики украинской ситуации в отношении к прошлому являются региональные различия. Неоднородности социкультурного пространства украинского общества (языковые и культурные, исторические, природно-географические, экономические и т.д.) влияют на то, как переживаются и осмысляются населением постсоветские трансформации, какие средства символической борьбы актуализируются и в какой степени. Следует учитывать то, какая из моделей отношения к прошлому (основанная на истории или памяти) является в конкретном регионе доминирующей. В частности, многие различия в отношении к прошлому востока и запада Украины связаны с не утрачивающей актуальность на востоке революционной моделью времени (в категориях П. Нора) и ориентацией на символы и стилистику репрезентации, свойственную официальной истории. Поэтому, на мой взгляд, на востоке слабо поддерживаются символы жертвы и травмы, а на западе отторгаются символы величия и подвига. Связь же этих реакций с «российско-советской» либо «украинской» парадигмами (нарративами) историографии, на чем настаивает, например, В. Середа [17], обусловлена не столько укорененностью соответствующей парадигмы в региональном историческом сознании, сколько использованием самими этими парадигмами соответствующих технологий символизации. Это, в силу рассматривавшихся выше причин, определяет степень значимости для населения отдельных регионов отношения к прошлому как одного из аспектов социальных представлений (что выражается, например, в готовности отвечать на вопросы об исторических личностях, степени осведомленности об исторических событиях), и лишь затем – воспроизводство определенных значений символов прошлого (что выражается уже в оценке деятельности конкретных исторических личностей или событий).

Важным аспектом отношения к прошлому в современной Украине является «российское влияние», а точнее – реакция на существенные различия в доминирующих актуальных стратегиях использования прошлого в России и Украине. Благодаря близости культур и языков, билингвизму и доминированию русского языка в повседневном общении значительной части населения, открытости украинского информационного пространства для русскоязычных медиа и др. факторам, украинские зрители оказывается «интерпретирующей аудиторией» и реципиентом «российского опыта». В частности – тех процессов изменения отношения к прошлому, прежде всего – советскому, что фиксируется многими исследователями10. Здесь центральным элементом содержания становится идеализация советского («брежневского»), а конструирующим принципом – социальное упрощение, репродукция посредством вытеснение памяти об изменениях, ценность порядка и стабильности [19, 20, 21, 22, 23, 24].
Отношение к прошлому украинских студентов:

актуальные конфигурации символов прошлого

Подытоживая обзор теории и анализа практики использования прошлого в украинском обществе можно сказать, что наиболее заметными, отработанными объясняющими схемами являются сейчас метафора различий, иногда драматизируемая до «раскола». При этом время и пространство (в образах прошлого и региональных различий) как бы отражаются друг в друге, перетекают одно в другое, замыкаются друг на друге. Это свидетельствует о дефиците объяснительных конструкций, а также упрощенности символических моделей, закладываемых в основание анализа. Реальность дает более сложные сочетания, в том числе и рассмотренных выше базовых символов «украинское» и «советское», что подтверждается расширением базы анализа и сравнения, в том числе межрегионального11.

Эта точка зрения обнаруживает подтверждение при анализе предпочтений и оценок современным украинским студенчеством исторических фигур и деятелей прошлого. Приводимые ниже данные были получены в ходе исследования «Вища освіта як фактор соціоструктурних змін: порівняльне дослідження посткомуністичних суспільств», проводимго кафедрой социологии Харьковского национального университета имени В.Н. Каразина под руководством профессора Л.Г. Сокурянской. Респондентам в процессе анкетного опроса предлагалось оценить исторические фигуры как героев или антигероев.

Студенческая аудитория представляет особый интерес в контексте исследований отношения к прошлому по нескольким причинам. Молодежь является наиболее перспективным сегментом целевой аудитории стратегий конструирования символического пространства украинского. Советское прошлое уже не является объектом их личного опыта, представлено только опосредованно – через общение в семье, кругу близких и специфические культурные продукты и практики (фильмы, рекламу, учебники, книги, памятники, ритуалы и комеморативные мероприятия и т.д.). С этой точки зрения был сформирован перечень исторических фигур, которые студентам предлагалось оценить: Бандера, Петлюра, Сталин, Мазепа, Ленин, Хмельницкий. А персонажи близкой по хронологии советской истории (например, Хрущев, Брежнев, Щербицкий) не были включены в опросник.

Формулировка вопросов респондентам была лишена упоминаний о событиях, с которыми ассоциируются исторические фигуры, и благодаря этому – «подсказок» в пользу какой-либо из историографических парадигм, версий истории (например, украинской или советской). Имена исторических персонажей фигурируют здесь как символы, знаки прошлого, а результаты их оценки респондентами позволяют говорить не столько об уровне и характере исторических знаний (сознания), интериоризации определенных традиций конструирования истории, но о кумулятивном эффекте стратегий разнообразных институций и агентов, апеллирующих к прошлому. Расценивать результаты в таком ключе позволяет содержащийся в вопросе акцент на личное мнение респондента и отсутствие указания какой-либо иной инстанции оценки (например, «для истории Украины», или «украинского народа», «отечественной истории», «нашей истории» и т.д.). С той же целью в вопросах использовалась универсальная категория «герой», которая приемлема как для академического, так и для политического и повседневного дискурса прошлого. С другой стороны, понятие «герой» как культурная категория (в том числе – категория массовой культуры: герои фильмов, телесериалов, литературы, компьютерных игр и т.д. хорошо известны молодежной аудитории), блуждающая в контекстах «положительный-отрицательный» и «главный-второстепенный» также способствует широкой трактовке вопросов исследования.

Иными словами, тезис о «виртуальном сосуществовании с прошлым»12 для молодежной студенческой среды представляется наименее проблематичным и делает эту аудиторию интересной для проверки гипотез несовместимости украинской и советской версий прошлого и региональных различий в отношении к прошлому. Результаты опроса представлены в Таблице 1 и на Рисунке 1.

Таблица 1
  1   2   3

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

В статье представлена социологическая трактовка понятия «отношение к прошлому» на основе критического анализа современных концепций истории и социальной памяти iconНа материале современных английских фильмов
Таким образом, целью статьи является определение единиц дискурса на основе критического осмысления современных подходов к дискурсу....

В статье представлена социологическая трактовка понятия «отношение к прошлому» на основе критического анализа современных концепций истории и социальной памяти iconИз истории становления концепций социальных систем и социальной структуры
Исследования социальной структуры в переходных обществах (историко-методологический обзор)

В статье представлена социологическая трактовка понятия «отношение к прошлому» на основе критического анализа современных концепций истории и социальной памяти icon24 ноября – День памяти жертв голодомора и политических репрессий
Цель беседы: расширить знания учащихся о Голодоморе 1932-1933гг.; развивать собственное отношение воспитанников к истории своей страны;...

В статье представлена социологическая трактовка понятия «отношение к прошлому» на основе критического анализа современных концепций истории и социальной памяти iconВ статье анализируются особенности формирования современного информационного...
Важное место в статье принадлежит исследованию основных концепций политики кибербезопасности

В статье представлена социологическая трактовка понятия «отношение к прошлому» на основе критического анализа современных концепций истории и социальной памяти iconЗакон рынков Ж. Б. Сея. Концепция Т. Р. Мальтуса. Принципы политической экономии Дж. С. Милля
Предмет истории экономических учений, как исторический процесс возникновения, развития экономических идей, концепций и парадигм....

В статье представлена социологическая трактовка понятия «отношение к прошлому» на основе критического анализа современных концепций истории и социальной памяти iconТрактовка образа Обломова в статье Н. А. Добролюбова Что такое Обломовщина?

В статье представлена социологическая трактовка понятия «отношение к прошлому» на основе критического анализа современных концепций истории и социальной памяти iconΨΛ К. Ф. Седов дискурс и личность эволюция коммуникативной компетенции
На основе анализа огромного экспериментального материала, а также на наблюдениях за живой речью носителей русского языка создана...

В статье представлена социологическая трактовка понятия «отношение к прошлому» на основе критического анализа современных концепций истории и социальной памяти iconОт идея и … логия система взглядов, идей, концепций, отражающих отношение...
Идеология (от идея и … логия) система взглядов, идей, концепций, отражающих отношение к окружающей действительности и друг другу...

В статье представлена социологическая трактовка понятия «отношение к прошлому» на основе критического анализа современных концепций истории и социальной памяти iconРазвитие принципов экономической науки
В статье говорится об истории экономических теорий, о некоторых недостатках современных экономических теорий и о путях дальнейшего...

В статье представлена социологическая трактовка понятия «отношение к прошлому» на основе критического анализа современных концепций истории и социальной памяти iconКак правильно выбрать влагомер зерна
В нижеизложенной статье рассматриваются только приборы экспресс- анализа влажности зерна. В статье акцентировались практические вопросы,...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница


<