Смит Р. Человек между биологией и культурой




Скачать 273.98 Kb.
НазваниеСмит Р. Человек между биологией и культурой
Дата публикации29.07.2013
Размер273.98 Kb.
ТипДокументы
uchebilka.ru > История > Документы
Смит Р.

Человек между биологией и культурой
Смит Роджер — английский историк науки. С 1971 по 1998 год —

профессор университета г. Ланкастера (Великобритания). После

1998 г. оставил преподавательскую деятельность, чтобы стать

независимым исследователем. Область научных интересов Р. Смита

— история наук о человеке; он — автор книг по истории

психологии, психиатрии, физиологии, в течение многих лет был

президентом Европейского общества истории гуманитарных наук. В

настоящее время работает над монографией по истории наук о

мозге в ХХ веке. В журнале “Человек” публикуется впервые.

Настоящая статья подготовлена автором на основе его

монографии: The Fontana History of the Human Sciences. L.:

Fontana Press. 1997.

На протяжении двадцатого века на Западе взгляды на роль

биологического и культурного в природе человека резко

расходились между собой. Смена мнений по этому вопросу

напоминает колебания маятника от одного полюса к другому. Так,

в 1900 году и ученые и широкая публика были убеждены в том,

что сердцевина человеческой природы задана от рождения — в

особенности, в той ее части, которая определяет индивидуальные

и групповые различия. Но уже к 1930–40-м годам все большее

число ученых разделяли мнение о подавляющем значение среды и

верили в то, что разгадку человеческой природы даст культура.

Агрессивная политика того времени (фашистские и

националистические заявления о том, что ключ к социальным

проблемам лежит во врожденных расовых характеристиках) только

усиливала веру в важность культуры. В это же время политики в

Советском Союзе делали акцент на историческом происхождении,

гибкости и податливости человеческой натуры. Вплоть до 1970-х

годов большинство на Западе стояло на той точке зрения, что

понимание человеческих действий невозможно без знания культуры

и законов развития общества. Однако в наше время сложившийся

консенсус нарушен. Появляется большое количество работ, в

которых утверждается приоритет биологии и наследственности в

понимании социума и индивидов.

Думается, спор между биологией (или наследственностью) и

культурой (или средой) в своей основе ложен. Наша конкретная

“природа” формируется в результате развития человека в

специфической исторической “культуре”. Тем не менее, спор

продолжается, и различия во взглядах на значение каждого

измерения остаются весьма реальными. Разница во взглядах

связана с ценностными различиями, и полемика часто оказывается

весьма эмоциональной. Именно поэтому полезно заглянуть в

историю этих дебатов. Существует много ее аспектов — например,

можно говорить об истории понятия интеллекта и его измерения —

но я остановлюсь лишь на одном: на том, как биологические

категории привлекались для интерпретации феноменов культуры.

Людям на рубеже XIX и ХХ веков казалось, что теория эволюции

установила, наконец, преемственность между природой и

человеком, между естественными науками и науками о человеке.

Принцип преемственности сторонники теории эволюции всегда

считали наиважнейшим, хотя ясности в том, как его применять, у

них не было. К тому же, многие — в том числе из тех, кто

разделял теорию эволюции — не думали, что преемственность

между человеком и животными означает, что человека следует

изучать наравне с другими частями природы, а науки о человеке

— считать отраслью естественных наук.

Характерные для XIX века спекулятивные реконструкции

анатомической, психологической и социальной эволюции

человечества привели к тому, что в начале следующего столетия

эволюционные идеи оказались скомпрометированы в глазах многих

гуманитариев. Работы Дюркгейма в социологии, Малиновского в

социальной антропологии и Соссюра в лингвистике касались

современных структур и процессов и исключали эволюционное

измерение. Однако на науки о человеке продолжали оказывать

влияние по меньшей мере две магистральные идеи XIX столетия.

Во-первых, удерживала свои позиции вера в значение

эмпирических методов; Малиновский, к примеру, защищая идею

основанной на полевых исследованиях антропологии, опирался на

взгляды философа науки и позитивиста Эрнста Маха. Во-вторых,

биологию и науки о человеке продолжала связывать

функционалистская установка — т. е. объяснение через отношение

частей к целому: например, интерпретация отдельных действий

людей через их образ жизни в целом или их положение в

обществе. Такая объяснительная схема примиряла широкие

философские представления о целостности с конкретными

эмпирическими исследованиями и поиском объективных методов.

К середине века, однако, господствующее мнение резко разделило

природу и культуру, биологию и науки о человеке как по

интеллектуальным, так и по моральным основаниям. Как писал в

1930-х годах архитектор неодарвинистского синтеза Федор

Добжанский, “некоторые биологи снова и снова ставят себя в

смешное положение, навязывая такое решение социальных и

политических проблем, которое основано на идее, что человек —

это только животное. Какую опасность могут представлять такие

ложные ключи к загадкам человека, показывают последствия всего

одной ошибки — расовой теории” [1]. Подобные замечания,

однако, не остановили попыток доказать с опорой на

эволюционную теорию именно ту идею, которую критиковал

Добжанский. Все же, тезис, согласно которому науки о человеке

— это отрасль биологии, вплоть до 1970-х годов не получал

широкого распространения.

В середине века естественные науки и науки о человеке условно

разделили свои полномочия: первые занимались природой, вторые

— культурой. Сами эти категории, однако, вызывали вопросы. В

самом деле: что такое “культура”, если не “шапка”, общий

термин, в который включалось все то, что изучали гуманитарии и

что не входило в естественные науки? Американский антрополог

А.Л. Кребер (A.L. Kroeber, 1876–1960) в своем известном

учебнике определил культуру как “набор феноменов, которые

неизменно возникают там и тогда, где и когда человек

появляется в природе… и которые необходимо изучать в

сравнении, с равных позиций и без предвзятости” [2]. Однако

эта формулировка, скорее, обозначала сферу исследования,

нежели проясняла понятия. В 1952 году Кребер вместе с Клайдом

Клукхоном (Clyde Kluckhohn) предпринял смелую попытку дать

обзор значений слова “культура”, разделив культуру и

индивидуальное поведение как предметы разноуровневых

объяснений. Авторы пришли к обоснованному выводу, что, хотя

само понятие необходимо для классификации и объяснения

человеческой активности, общая теория культуры отсутствует.

Было или нет понятие культуры достаточно четким, — оно

находилось в согласии с господствующим мнением, что науки о

природе и науки о человеке (или культуре) различны. Еще один

антрополог из США, Эшли Монтегю (Ashley Montague), писал, что

у человека “нет инстинктов, потому что то, что он есть и чем

стал, приобретено из культуры, из сотворенного им самим

окружения, перенято у других людей” [3].

В середине века акцент на культурном происхождении

человеческой природы сохранялся, поскольку был связан с

надеждами на улучшения в обществе с помощью “правильной”

социальной политики. В этот период политику в таких странах

как Нидерланды и Швеция определяли социал-демократы, задачей

которых было попечение об общественном благосостоянии. В то же

время страх перед биологическими объяснениями человеческих

различий — наследие Третьего Рейха — заставил почти полностью

замолчать теории об ином, не-культурном происхождении различий

между людьми. В 1930-х годах в Великобритании, например,

евгенические идеи были широко распространены среди

специалистов; в числе выдающихся ученых, которые их

поддерживали — статистик и биолог Рональд А. Фишер (Ronald A.

Fisher), математик Пирсон (Pearson) и психолог Спирман

(Spearman). На протяжении 1930-х годов эти идеи постепенно

исчезают из публичного обсуждения. Когда позднее лидер

Евгенического общества К. П. Блэкер (C. P. Blacker) попытался

вновь привлечь внимание к деятельности Общества, ему пришлось

сделать все возможное, чтобы отграничить проблемы научного

исследования наследственности от политических вопросов

государственного контроля за ней. И все же, идея о врожденном

характере человеческих способностей и биологическом фундаменте

человеческой природы получала авторитетную поддержку, в

частности, в работах Берта (Burt) и Айзенка (Eisenck) о

биологической основе интеллекта и личности.

В конце 1960-х годов аргументы в пользу биологии вновь стали

занимать воображение публики и проникли в науки и человеке.

Исследователи черпали вдохновение в естественной истории и

глубоко укоренившейся традиции сравнивать человека и животных

— традиции, существовавшей еще до Дарвина и получившей

подкрепление в его работах. Хотя в XIX веке изучение животных

и растений стало академической дисциплиной, любители природы

(а иногда и ученые) продолжали интересоваться традиционной

естественной историей. Исследования животных и растений в

естественной среде, а также изучение индивидуальности

животных, в особенности домашних, стали необычайно популярны,

а исследователи получали видимое удовольствие от сравнения

повадок животных и поведения человека. Зоопарк и сад стали

местом, где сошлись вместе интересы ученых и общественности. В

1940-е годы новая наука — этология — объединила естественную

историю, с ее терпеливым изучением поведения животных в

натуральных условиях, и университетскую лабораторную науку.

Затем, в 1970-е годы группа ученых-эволюционистов выступила с

идеей социобиологии — дисциплины, призвавшей соединить теорию

естественного отбора, этологию и знание о человеке; они

намеревались включить науки о человеке в биологию.

Социобиологи считали, что единства знания, отсутствие которого

в науках о человеке столь очевидно, можно достичь лишь проводя

последовательно идею о единстве человека и эволюционирующей

природы, — иными словами, переосмысливая культуру с позиций

биологии.

Корни этологии уходили в период до начала Первой мировой

войны. Хотя модель научной биологии тогда задавали

лабораторные исследования, отдельные ученые и знатоки

естественной истории стремились к менее аналитическому, более

непосредственному знанию о живой природе. В Англии Джулиан

Хаксли (Julian Huxley, 1887–1975), внук “бульдога” Дарвина,

Томаса Генри Хаксли (Thomas Henry Huxley), провел ставшее

впоследствие знаменитым полевое исследование поведения птиц.

Оскар Хейнрот (Oscar Heinroth, 1871–1945), в 1920-х годах

бывший директором Берлинского зоопарка, выступил с критикой

самой идеи зоопарков и подчеркнул разницу между поведением

животных в дикой природе и искусственно сформированным

поведением в неволе. Хаксли и Хейнрот придавали главную

ценность “естественному” поведению животных, что было чуждо,

например, американскому бихевиоризму и сравнительной

(зоо-)психологии. Желание познать “естественное животное”

находило параллели в морали и эстетической доминанте общества,

которое отдавало предпочтение натуральному перед

искусственным.

Это противопоставление с особой силой зазвучало в

индустриально-урбанистическую эпоху. Коллега Хейнрота Якоб фон

Икскюль (Jakob J. von Uexkull, 1864–1944), директор

Гамбургского зоопарка между 1925 и 1944 годами, ввел понятие

Umwelt — мира, доступного сенсорным и моторным возможностям

животного. Изучение животных он понимал как творческое

воссоздание ученым их мира. Подобные же идеи развивали

датчанин Николас Тинберген (Nikolaas Tinbergen, 1907–1988) и

австриец Конрад Лоренц (Konrad Lorenz, 1903–1989). Они

разработали строгие способы наблюдения за животными, не

подозревающими о присутствии человека, прояснили понятие

инстинкта и начали исследования наследственных моделей

поведения. Деятельность Тинбергена в Англии, куда он переехал

после заключения в концлагере во время войны (ему была

предоставлена кафедра зоологии в Оксфордском университете),

способствовала выделению этологии в самостоятельную

дисциплину. Впоследствие она стала взаимодействовать с

американской сравнительной психологией. Что касается Лоренца,

то благодаря своим занимательным историям о животных (“Er

redete mit dem Vieh, den Vogeln und den Fische”, 1949, в

русском переводе — “Кольцо царя Соломона”), а также

многолетним исследованиям серого гуся, — он приобрел широкую

аудиторию по обе стороны Атлантического океана.

В карьере Лоренца отразилась моральная и эстетическая

неоднозначность критики, которая была адресована современной

цивилизации и упрекала ее в “неестественности”. Когда Лоренц

сравнивал домашних животных с дикими и отмечал потерю у первых

инстинктивной жизненной силы, это было комментарием к тому,

что и он, и многие другие воспринимали как исчезновение из

современной жизни “естественных” ценностей. Руководствуясь

идеалистическими мотивами, разочаровавшись в индустриальной

цивилизации и, возможно, на какое-то время поверив партийным

ораторам, что немцы смогут вернуться к своим “естественным

корням”, в 1930-х годах Лоренц вступил в нацистскую партию. В

1940 году он получил место в университете Кенигсберга. В своих

тогдашних статьях он связывал биологические теории с

нацистскими интересами, в частности, со стремлением очистить

Volk (народ) от дегенеративных тенденций. Он проводил

параллель между “чистотой природы” и идеалами “очищения”,

которые часть интеллектуалов связывала с национал-социализмом.

Его работы, однако, не получили партийной поддержки. В 1939

году Лоренц сравнивал одомашнивание животных с вредным

влиянием жизни в городах, а в 1963 году — интерпретировал

политическую активность в терминах нарушений агрессивных

инстинктов. “Агрессия, — писал он, — это такой же инстинкт,

как и все остальные, и в естественных условиях так же, как и

они, служит сохранению жизни и вида. У человека, который

собственным трудом слишком быстро изменил условия своей жизни,

агрессивный инстинкт часто приводит к губительным

последствиям… Этология знает теперь так много о естественной

истории агрессивности, что уже позволительно говорить о

причинах некоторых нарушений этого инстинкта у человека” [4].

За книгой Лоренца об агрессии последовала серия исследований

таких авторов, как Роберт Ардри (Robert Ardrey), Десмонд

Моррис (Desmond Morris), а также более осторожных в выводах

замечательных ученых — Робина Фокса (Robin Fox) и Лионеля

Тайгера (Lionel Tiger). Все они находили у животных

человеческие черты, такие как агрессивность, территориальные

притязания, способность к выражению эмоций. Эти работы собрали

свою аудиторию, — невзирая на критику, а может быть, как раз

из-за нее: со стороны гуманитариев, которые подчеркивали

значение социальных и политических детерминант человеческих

действий и опыта. Отыскать основу для человеческих действий за

пределами политики, дать прочный фундамент человеческой

природе, — это стремление, и без того привлекательное, нашло

поддержку в риторике об объективном биологическом наблюдении.

Сторонники новой, биологической, антропологии обвинили своих

критиков в бездумном отвержении биологического измерения и

назвали их “левые” симпатии в политике примитивным “коленным

рефлексом”. Критики, в свою очередь, заявляли, что

биологический детерминизм на руку тем, кто хочет оправдать

существующее политическое неравенство и социальную

несправедливость. Эта полемика проходила одновременно с

дебатами о коэффициенте интеллекта и о наследствености, и

многие ученые участвовали и в той, и в другой дискуссии.

Именно на этом фоне появилась книга Эдварда О. Уильсона

“Социобиология: новый синтез” (Wilson E.O. Sociobiology: The

New Synthesis, 1975), за которой последовала полемическая,

предназначенная для широкой аудитории работа “О человеческой

природе” (“On Human Nature”, 1978). Уильсон — биолог из

Гарвардского университета, специалист по социальной жизни

муравьев — задался целью создать новую науку — социобиологию,

которую он определил как “систематическое исследование

биологической основы всех форм социального поведения, у всех

организмов, включая человека”. Амбиции Уильсона впечатляли: он

собирался реформировать этику, гуманитарные и социальные

науки, а также биологию человека, все это — на основе

“подлинно эволюционистского объяснения человеческого

поведения”. Выбор термина “социобиология” ясно передавал его

веру в то, что общественные отношения могут быть поняты

биологически, иными словами, что в основе их лежат, по

выражению самого Уильсона, стратегии “человеческого животного”

на выживание. Он считал, что использование знания, полученного

биологией, — одна из самых передовых стратегий, которые может

предложить сама природа. “Наука, — писал он, — скоро сможет

изучать происхождение и значение человеческих ценностей,

лежащих в основании этических заповедей и большей части

политической практики”. В конечном счете, считал Уильсон, даже

научному разуму, однако, придется столкнуться с ограничениями,

накладываемыми нашей эволюционной наследственностью. Только

она определяет “базовые правила человеческого поведения”, —

или, по-другому выражаясь, “существует предел, лежащий, может

быть, ближе, чем нам дано осознать, за которым биологическая

эволюция начнет поворачивать культурную эволюцию вспять” [5].

В своих публикациях Уильсон конкретизировал те способы, с

помощью которых, как он полагал, на основе теории

естественного отбора можно предсказывать человеческое

поведение. К примеру, социобиологи объясняли запрет на инцест

и стремление женщин выходить замуж за более богатого и

знатного (или, по крайней мере, за равного) по положению и

состоянию мужчину как составной элемент наследственной

стратегии. Таковой они считали стратегию сообщества охотников

и собирателей на избегание вредных последствий близкого

скрещивания и увеличение способности к воспроизводству.

Уильсон также сравнивал подобные современные сообщества с

ранней стадией эволюции человечества. Он выбрал четыре

категории поведения: агрессию, секс, альтруизм и религию,

назвав их “элементарными”, и предложил анализировать каждую

как часть наследственной стратегии социального животного на

выживание.

Подобно многим натуралистам и специалистам по общественным

наукам в XIX веке, Уильсон считал, что приобретенное в

эволюции знание, которое на современном языке он называл

знанием генетических стратегий, лежит в основании всей науки и

служит руководством к действию по общему благосостоянию.

“Гены держат культуру на поводке. Поводок этот довольно

длинный, но он с неизбежностью будет сдерживать ценности в

соответствии с их влиянием на генетический пул… Человеческое

поведение — как и более глубоко лежащая способность

эмоционального реагирования, которая нас побуждает и нами

руководит — это циклическое устройство, посредством которого

генетический материал человека был и будет сохраняем в

неизменности. Доказать, что нравственность имеет более важное

конечное назначение, невозможно” [6].

Уильсон со своими единомышленниками-социобиологами считали

генетические стратегии самым важным “краеугольным основанием”

человеческой природы и интерпретировали нравственность — как и

культуру вообще — только в ракурсе ее значения для эволюции.

Для многих критиков социобиологии подобные высказывания были

актами откровенного дисциплинарного империализма, более того,

грубого сведения человеческой сущности к единственному

“краеугольному” биологическому измерению. Так как Уильсон и

другие социобиологи писали в том числе и для широкой

аудитории, утверждая, что их наука может оказаться важной для

принятия политических решений, то и полемика была острой.

Критики связывали социобиологию с реакцией против левого

либерализма 1960-х годов, который проповедовал свободный выбор

образа жизни, а также с ростом в США влияния “новых правых”,

веривших в то, что крайний индивидуализм — это “естественное”,

нормальное состояние.

Одними из самых горячих противников Уильсона были феминисты —

традиционные взгляды на гендер (gender), против которых они

боролись, всегда опирались на привлекательность, которой для

многих обладало все “природное”. Консервативные авторы,

напротив, были рады найти в социобиологии поддержку

“естественности” таких феноменов, как гетеросексуальность,

семья, собственность, стремление к материальному

вознаграждению и идентификация с непосредственным окружением.

Биологический взгляд, объяснявший происхождение этих ценностей

природной эволюцией, был для этих авторов весьма

привлекательным. Те же, кто стоял на либеральных или левых

политических позициях, видели в нем отрицание

социально-исторического характера человеческих ценностей,

деятельности и институтов. Мнения биологов о работах Уильсона

разделились: лишь немногие пытались рассуждать об общих

вопросах, сосредоточась вместо этого на исследовании деталей

поведения животных, динамики популяций и “работы”

естественного отбора. Социобиология и биополитика, тем

временем, выделились в самостоятельные дисциплины.

Нигде взгляды на человеческую природу и исследования животных

не были так близки между собой, как в приматологии —

дисциплине, изучающей обезьян и приматов. Интерес к этим

“зеркальным отражениям” человека уходил в глубь прошлого, в

период, предшествующий классификациям Бюффона и Линнея. Этот

интерес проявился в дискуссии об эволюции — сам Дарвин был

усердным посетителем Лондонского зоопарка — и отразился в

экспериментах с шимпанзе, проведенных Кёлером (Koehler) на

Тенерифе, и работах с шимпанзе Роберта М. Йеркса (Robert M.

Yerkes), нацеленных на выяснение природы интеллекта. Подобно

различию между этологией и сравнительной психологией, эти

работы отличались друг от друга тем, чему в них отдавался

приоритет — полевым или лабораторным исследованиям. Работы

Йеркса, руководившего Лабораторией биологии приматов в Йеле

(она была основана в 1930 году во Флориде как Лаборатория

сравнительной психологии), способствовали возникновению в США

интереса к обучению приматов. Основное внимание уделялось

языку как критической способности, отличающей людей от

приматов, точнее, тому, можно ли научить шимпанзе говорить.

Одна обезьяна шимпанзе, Уошу, которая была в центре начатого в

1966 году в университете Невады проекта, стала знаменитостью.

Хотя она могла использовать знаки, все упорные попытки научить

ее естественному языку к успеху не привели, — что, казалось,

подтверждало наличие дистанции между человеком и животными. В

других работах сравнивалось развитие молодого шимпанзе и

ребенка; исследователи так и не пришли к согласию по поводу

результатов, и тема в целом породила разные точки зрения.

За этим последовали ставшие широко известными работы Джейн

Гудел (Jane Goodall) — исследовательницы, которая проводила

много времени с шимпанзе в их естественной среде обитания в

Гомби (Танзания). Ее работы заставили усомниться в

интеллектуальной ценности и этической правомерности

лабораторных исследований приматов. Джейн Гудел проложила

дорогу целому ряду женщин-исследовательниц, — таких, как Дайн

Фосси (Dian Fossey), которая жила в стаде

центрально-африканских горилл и погибла от руки браконьеров. В

их работах поддержку получили ценности природы, отличные от

тех, что преобладали в экспериментально-механистической науке.

После этих работ стало уже невозможным говорить, что,

например, исследование Йеркса с соавтором, проведенное в 1935

году, было “чисто натуралистическим изучением животных в

неволе” [7]. Для исследовательниц, которые с сочувствием вошли

в мир наших ближайших животных “родственников”, полевая работа

была образом жизни. Она стала ярким примером природоохранного

сознания, отмеченного ностальгией по тому, в чем люди видели

свое собственное утерянное “естественное состояние”.

Культурный и политический контекст исследований приматов стал

предметом внимания американского “феминистского” историка

науки Донны Харауэй (Donna Haraway). В “Образах приматов”

(“Primate Visions”, 1989) она утвержала, что эти исследования

отражают взгляды самих ученых на человеческую природу. Харауэй

сравнила отчеты о сексуальной и семейной жизни приматов,

которые включали описания мужского доминирования, с

современными представлениями о гендерной идентичности и

гендерных ролях. Ее работа продолжила вызов, который в 1970-е

годы был брошен идее о том, что гендерные различия —

“естественны”. В то время это было основным руслом критики

биологической точки зрения на человека. В самом деле: слово

“гендер”, значение которого отличается от значения слова

“пол”, было специально введено с целью подчеркнуть: то, что

традиция приписывала полу, биологии, может и должно быть

описано без этих понятий. Книга Харауэй анализировала, каким

образом знание, которое, на первый взгляд, черпается из

природы, на деле производится в социальных отношениях и лишь

опосредовано ссылками на природу. Феминисты, однако, по

вопросу о природе и культуре разделились: были такие, кто

подчеркивал сильные стороны женщины, так как верил в ее

“естественную” близость природе, отражающуюся в ее заботе о

детях. Другие с подозрением относились к любому утверждению о

“естественном” и предлагали вместо этого искать основу для

эмансипации женщин в свободе выбора — включая выбор

сексуальной идентичности.

Начиная с 1970-х годов гендерная парадигма (иными словами,

точка зрения, отдающая первенство гендеру как структурному

понятию) повлияла на многие аспекты наук о человеке, включая

описания поведения животных в этологии и исходящую из

психоанализа критику стереотипов “мужского” и “женского” в

языке и истории науки. Стало невозможным писать о

“человеческой природе” вообще, не задаваясь вопросом о мужчине

и женщине. Участники этих дебатов разделились на тех, кто

искал ответа в мире природы, в репродуктивной биологии и тех,

кто утверждал, что все считающееся “данным”, “природным” — на

деле сконструировано человеком. В этих обстоятельствах

значительный интерес вызывали биология, культура и история

сексуальности, которые стали предметом первостепенного

политического внимания феминистов, а также вопрос о

происхождении и характере различий между людьми.

Некоторые из наиболее провоцирующих аргументов были предложены

французскими феминистами. В середине 1970-х годов философ и

психоаналитик Люси Иригари (Luce Irigaray), бывшая в то время

коллегой Лакана, задалась вопросом: не обусловлены ли наши

представления о “фемининности” тем языком, на котором мы

говорим? Если так, утверждала она, то возможно, изменив точку

зрения в языке на “женскую”, пересмотреть данные

представления; это демистифицировало бы “фемининное” и сделало

бы именно его, а не “маскулинное”, точкой отсчета в речи. Идею

подхватили многие авторы, увидевшие в нем перспективу для

переосмысления в свете нового “гендерного сознания”

академических дисциплин — таких, например, как литературный

критицизм. Одна французская феминистка, Элен Сиксу (Helene

Cixous), по этому поводу заметила, что “никто больше не может

говорить о “женщине” или “мужчине” без того, чтобы не

оказаться в идеологическом театре, где умножение

репрезентаций, образов, отражений, мифов, идентификаций

трансформирует, деформирует и переделывает все

концептуализации до самого основания” [8]. Было решено, что

“мужчина” и “женщина” — это культурные конструкции и что такой

точки зрения, которая обеспечивала бы независимый взгляд на

вещи, не существует.

Биологические психологи и надеялись заменить упомянутый Сиксу

“театр” отражений ясными истинами о человеческой природе.

Преследуя к тому же и просветительские цели, они хотели

получить такое знание, какое могло бы дать основу для создания

будущего человека. Роберт М.Йеркс, создавая лабораторную

колонию шимпанзе, разделял те же ценности, что и его

современники, исследовавшие поведение и сообщество с целью

предсказывать и контролировать человеческую природу.

“Особенностью нашего плана использовать шимпанзе как

экспериментальное животное, — признавался он, — всегда была

задача сделать его понятным и поддающимся научному

определению, а не пытаться сохранить его естественные

характеристики. Мы верили, что нужно сделать из животного

объект для лабораторных исследований, настолько близкий к

идеальному, насколько это практически осуществимо. С этим была

связана надежда на то, что потенциальный успех послужит для

демонстрации возможностей пересоздания человеком самого себя

на основе общепринятого идеала” [9].

Это замечательное утверждение. Из него становится очевидным,

во-первых, что в 1943 году шимпанзе как дикое животное Йеркса

не интересовало. От господствующей тогда веры в то, что

природа существует для использования ее человеком, было еще

далеко до идеи конца века: что природа — это исток, который

нужно охранять. Во-вторых, Йеркс верил в то, что вся наука в

целом служит улучшению жизни, он не проводил различия между

“чистой” и “прикладной” наукой. В-третьих, проект предполагал

аналогии между лабораторным шимпанзе и “домашними” мужчиной и

женщиной. В том мире, в котором жил Йеркс, каждый вид был

наделен рядом естественных особенностей, знание которых могло

помочь изменить характеристики вида. В-четвертых, Йеркс

упоминал социальный феномен, “общепринятый идеал”, который

затем не рассматривал. Он принимал как данное ту моральную и

политическую культуру, в которой такой идеал приобретает свои

очертания. Ему было трудно предположить, что знание этой

культуры для нас может быть более необходимо, чем знание

шимпанзе. Он брал идеалы из культуры, в которой жил, и

проецировал их на мир приматов, а затем использовал знание о

животных для описания человеческой природы. Знание и ценность,

приписываемые гендерным ролям, агрессивности и

соревновательности, замкнулись в некий неразрывный круг. Но

Йеркс и другие исследователи продолжали верить в то, что

изучают природу.

В западной культуре эпитет “естественный” продолжает

оставаться связанным с политическими ценностями вопреки

критикам, призывающим анализировать “материальные интересы” и

“отношения доминантности в сознании”, а также “видеть в

доминации производное от теории, а не природы” [10]. Идеал

эпохи Просвещения — показать человека “таким, какой он на

самом деле”, узнать нечто путем сравнения цивилизации с

воображаемым природным состоянием — в биологии конца ХХ века

возродился в преображенном виде. Но и исторические

представления о человечестве, в которых Вико и Гердер

изображали человечество как само-рефлексирующее создание

человеческого духа, также возродились в науках о человеке

конца ХХ века.

Те из психологов, кто биологами не были, заявляли, что

возможен иной взгляд на дискуссию о природном и культурном в

человеке: взгляд, который позволил бы обогатить полемику и,

возможно, даже найти решение. Они имели в виду

кросс-культурную психологию, эмпирическое изучении констант в

психике разных людей. Вера в универсальные константы

человеческой природы была широко распространенной, — на ней

основывались, например, антропологические экскурсы Фрейда и

Юнга, — но, чтобы доказать существование таких констант, нужна

была немалая методологическая изобретательность. В 1970-е годы

утвердилось мнение о том, что существуют константы цветового

восприятия, памяти и т.п. Утверждалось, что эти элементы

являются общими для всех людей, а следовательно — частью

универсальной человеческой природы.

Но, возражали теоретики культуры, даже если это так, ссылки на

абстрактные психологические константы дают очень мало,

поскольку свое выражение они получают лишь на языке какой-либо

конкретной культуры. При таком подходе понять человеческую

психологию — значит понять, как человек становится фокусом, в

котором сходятся различные обозначения, узнать, в каких

терминах, с помощью каких символических систем — будь то

психологические, биологические, политические или религиозные

системы — дается его описание. Критики сравнения человека с

животными всегда подчеркивали тот факт, что человек пользуется

языком; в науках о человеке большое значение придавалось

теориям приобретения и употребления языка — таких, как теории

Выготского и Лакана. Исследователи заключили, что даже если у

человека есть какие-то биологические константы, все равно в

каждом отдельном случае мы имеем дело с конкретными людьми,

чья природа получает выражение только через определенные

культурные формы.

Перевод с английского И.Е. Сироткиной

Литература

Цит. по: Greene J.C. Darwin and the Modern World View. Baton

Rouge: Louisiana State Univ. Press, 1961. Р. 101. Статья Ф.

Добжанского "Мифы о человеческом предопределении и о tabula

rasa.

Ibid. P. 112.

Цит. по: Degler C.N. In Search of Human Nature: The Decline

and Revival of Darwinism in American Social Thought. N.Y.:

Oxford Univ. Press, 1991. Р. 209.

Лоренц К. Агрессия (так называемое "зло"). М: Прогресс, 1994.

С. 6.

Wilson E.O. On Human Nature. Camb., MA: Harvard Univ. Press,

1978. Рр. X, 5, 96, 80.

Ibid. P. 167.

Цит. по: Morawski J.G. (ed). The Rise of Experimentation in

American Psychology. New Haven: Yale Univ. Press, 1988. Р. 81.
Цит. по: Evans M.N. Fits and Starts: A Genealogy of Hysteria

in Modern France. Ithaca: Cornell Univ. Press, 1991. Pp.

204-205.

Цит. по: Haraway D.J. The Biological Enterprise: Sex, Mind,

and Profit from Human Engineering to Sociobiology //

Simians, Cyborgs, and Women: The Reinvention of Nature. N.Y.:

Routledge: Free Association Books, 1991. Р. 47.

Haraway D. J. The Past Is the Contested Zone: Human Nature and

Theories of Production and Reproduction in Primate Behaviour

Studies, in Haraway (1991). Р. 23.

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Смит Р. Человек между биологией и культурой iconЧепиль Е. В. Бионика. Живые прототипы – ключ к новой технике
Бионика – наука, пограничная между биологией и техникой, решающая инженерные задачи на основе анализа структуры и жизнедеятельности...

Смит Р. Человек между биологией и культурой icon1. Почему возникают конфликтные ситуации 5
Между традиционной гуманитарной культурой европейского Запада и новой, так называемой «научной культурой», производной от научно-технического...

Смит Р. Человек между биологией и культурой iconВнеклассное мероприятие по физике на тему: "Электрические явления с разных сторон"
Задачи: рассмотреть электрические явления (их проявления в природе, в быту, на производстве; их учет и использование); развивать...

Смит Р. Человек между биологией и культурой iconМир-искусство-море
Знакомство с культурой стран участниц фестиваля и установление контактов между коллективами

Смит Р. Человек между биологией и культурой iconМир-искусство-море
Знакомство с культурой стран участниц фестиваля и установление контактов между коллективами

Смит Р. Человек между биологией и культурой iconРеферат На тему: Адам Смит

Смит Р. Человек между биологией и культурой iconРеферат скачан с сайта allreferat wow ua
Биоэтика: проблема взаимоотношения с биологией, философией, этикой, психологией, медицинской деонтологией и правом

Смит Р. Человек между биологией и культурой iconДоклад по политэкономии на тему: «Адам Смит»

Смит Р. Человек между биологией и культурой iconАдам смит как основатель экономической науки

Смит Р. Человек между биологией и культурой iconВзаимоотношение культуры физической с культурой духовной
В данной работе рассмотрены некоторые аспекты взаимодействия физической культуры с культурой духовной. Автор делает попытку дать...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница


<