Байки служивых людей




НазваниеБайки служивых людей
страница8/32
Дата публикации01.03.2013
Размер3.26 Mb.
ТипДокументы
uchebilka.ru > История > Документы
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   32
^

Особенности национальной агентуры



Агент. Агентурная работа... Ух, сколько всего кроется за этими словами для человека непосвященного. А уж для посвященного сколько!

...Лучше оставаться непосвященным. Честное слово — лучше. Лечь на диван, включить телик и посмотреть какой-нибудь старый советский детектив. Там хорошо выбритые и аккуратно подстриженные следователи, там совершенно трезвые оперативники. Там матерому рецидивисту Рваному строго, но вежливо говорят: «Вы, гражданин Редькин, изобличены»... Титры... «Мосфильм»... Главный консультант генерал-майор Проценко.

Привет генерал-майору! Поздравления творческому коллективу киностудии «Мосфильм»... Поздравляю вас соврамши.

Почему я про старое кино вспомнил?.. Там же про оперработу все ложь. Все? Нет, не все. Ничего не врали про агентурную работу... Ее в наших фильмах просто не было... Вообще не было. И хоть за это им спасибо. По фильмам выходило, что доблестные, гладко выбритые и трезвые все раскрывали мощью своего интеллекта. Без всякой агентуры... «Вы смотрели?» — «Нет». — «Посмотрите обязательно. Очень жизненная картина».

В реальной работе опера УР все несколько по-другому. Вот если бы в соседнем кабинете сидел главный консультант генерал-майор Проценко... Но генерал-майор занят на «Мосфильме». Поэтому в жизни главным консультантом опера является агент — это я говорю совершенно серьезно. Могу даже повторить избитые штампы: агент — глаза и уши оперуполномоченного, агентура — святая святых угрозыска и т. д.

Избито, но так и есть. Все, что связано с агентурой, закрыто грифом «Совершенно секретно». Регламентировано приказом МВД №008. Сам приказ представляет собой пятидесятистраничную брошюру... о-го-го!.. Хорошего агента берегут. Ему подбрасывают деньжат, прикрывают его «маленькие шалости», наливают опохмелиться и достают дозу, когда его ломает... Это правда, хотя товарищ генерал-майор Проценко мосфильмовцам такого не расскажет.

Все правда. Все так. Все совершенно секретно. И тем не менее жизнь подбрасывает порой та-а-акие сюжеты! Слушай, инвестигейтер.
* * *
Сюжетец первый. Не по хронологии, а по уровню идиотизма.

Был случай, когда мне срочно понадобился агент для подсадки в камеру, соседом, к одному блатному. Комбинация стандартная, простенькая, но результаты могла дать замечательные... Ты мне потом напомни, я тебе об этом расскажу. Случай интересный. Но сейчас речь об агенте. В камеру подсадным не всякого запустишь. Дело это серьезное, сопряженное не только с известными лишениями и дискомфортом, но и с риском. Поэтому на такие мероприятия привлекали только «платников», то есть агентов на зарплате. И только с уголовным прошлым. Если уж по правде говорить, то и с настоящим. И с будущим. Но это нас сейчас не особо волнует.

Итак, мне позарез нужен агент-платник. В камере ИВС Куйбышевского РУВД скучает блатняга, которому нужен сосед. А мне говорят: нет никого... Цыган задействован, Мишаня тоже, а Самолет в запое и, вообще, неизвестно где. Жди, говорят, может, через сутки Цыгана выдернем, к твоему засунем. Э-э, знаю я эти песни, как-никак уже два года в розыске. Никуда вы его не засунете. Цыган, как «освободится», пойдет в притон анашу курить, потом карманы резать. Заслужил, так сказать, ударным трудом на вредном производстве право на отдых.

Ладно, думаю, нужно использовать последнюю возможность. В главке у дежурного по городу должен быть резерв. Вот именно на такой случай лежит у дежурного секретный опечатанный пакет с адресом «законсервированного» платника. Я, правда, за два года службы ни разу этим вариантом не пользовался. Но — край! Надо позарез.

Звоню дежурному, представляюсь, называю пароль. И — так, мол, и так.

— Откуда, — отвечает, — я тебе, блин немазанный, платника возьму?

— Извините, но у вас должен храниться секретный пакет.

— Ну есть... Но его вскрывать — Боже упаси! Только в самом крайнем случае.

Тут уж я вспылил:

— Слушай, — говорю, — капитан, я тоже не в бирюльки играю. Или ты даешь мне агента, или я пишу рапорт.

Дежурный опер меня переадресовал к дежурному рангом выше — там всегда кто-нибудь есть из руководства. Я приехал, прямиком к нему... в тот раз был кто-то из замов начальника главка... объяснил ситуацию. Слово в слово все повторяется: пакет, блин, секретный... Боже упаси!.. только в крайнем случае...

Да что же это делается? Объясните мне: что делается-то? Я начинаю закипать... Я что, с улицы пришел? Для себя стараюсь? У нас появилась возможность раскрыть несколько грабежей, разбоев и, вероятно, убийство. Забегая вперед, скажу, что все так и оказалось... Я начинаю закипать, давлю на зама и — добиваюсь решения. С оговорками, с напоминаниями неоднократными: ты, говорят мне, смотри, мол, там... Агент, бля, секретный, бля. Законсервированный, как бычок в томате. Смотри!

После того как я написал запрос, после того как его дважды прочитал замначальника главка и еще раз дежурный опер, только после этого извлекли из сейфа серый пакет с двумя сургучными и тремя обычными печатями. Зам ломает сургуч, а сам кривится, как от зубной боли. Дежурный тоже переживает — ноготь грызет. Телефон надрывается. На него все — ноль внимания. Мы СЕКРЕТНЫЙ ПАКЕТ ВСКРЫВАЕМ!

Сургуч хрустит, крошится, фиолетовые печати главка по склейке клапана конверта рвутся. На свет появляются... три маленьких конверта, опечатанные печатью главка. СОВСЕКРЕТНО. Дата. Подпись. Печать. Еще печать. Еще подпись. Ну ни х... себе!

Зам лоб промокнул, на меня посмотрел жалобно. Что ж ты, дескать, гад, со мной делаешь? Дежурный вскрикнул — так увлекся, что за палец себя укусил. Телефон надрывается. Подождет, мы СЕКРЕТНЫЙ ПАКЕТ ВСКРЫЛИ. Наконец на свет появляется сложенный вчетверо листок серой бумаги. Это — мне. Что внутри написано, никто знать не должен. Мы составляем акт. Все втроем подписываем, подкалываем мой запрос. У-ух! Мне еще раз напоминают о том, что агент секретный, законсервированный. Я читаю содержимое серого листочка: фамилия, имя, отчество, адрес, пароль, агентурное прозвище, словесный портрет. Запоминаю, складываю листок вчетверо, кладу в конверт. Дежурный конверт опечатывает. Ставит подпись. Заместитель ставит подпись. Я ставлю подпись. Все три конверта возвращаются в пакет. Пакет опечатывается, засургучивается. Подписывается. Возвращается в сейф. Сейф запирается.

Мне последний раз напоминают, что агент секретный, законсервированный... ух, я ухожу. «Консервированный» живет рядом, на улице Чайковского, добираюсь на своих двоих. Дождь идет, мерзко, холодно. А мне — жарко. Ощущаю себя горячим сургучным шлепком, заклейменным кругляком главковской печати... Прибежал, нашел дом, нашел квартиру. Собрался внутренне. Агент секретный, никто ничего заподозрить не должен... Здрас-сь-те. Здесь продается славянский шкаф?

...Звоню. Никто не открывает. Свечу себе спичкой. На косяке аж пять звонков. Ага, коммуналка! Это хуже — лишние глаза и уши. Звоню четыре раза. Ноль. Еще звоню. Ноль. Прошелся по всем кнопкам. Шаги... лязг замка... явно нетрезвый голос:

— Хто-о?

— Здравствуйте, мне Семен Семеныча Горбункова.

На меня смотрит нетрезвая харя среднего рода с «беломориной» во рту, пахнет квашеной капустой, водкой.

— А нет его.

— А как его найти, не подскажите?

Морда бессмысленная, опухшая, красная. Зощенко, Ильф и Петров. На стенке в коридоре велосипед висит. Во всех фильмах, если нужно показать коммуналку, на стенке висит велосипед. Морда спрашивает:

— А вы не из милиции будете?

— Нет, — отвечаю, — кореш я его... по жизни... хотел пузырь с ним раздавить. Где же он может быть?

— А-а... так нету его... хто его знает — где?

— Жалко, — говорю. — А почему вы спросили: не из милиции ли?

И вот морда, перекинув «беломорину» из одного угла рта в другой, произносит:

— А к нему всю дорогу из ментовки хо-дють... То ли он в тюрьме работает, то ли дежурит где-то... Не поймешь у него. То говорит, бухает с ментами. То говорит: агент, мол, секретный... Не поймешь у него, нет...

Я повернулся и пошел вниз по грязной лестнице.

— А то заходи, выпьем, — неслось мне вслед. — У меня и капуста есть, и огурцы. Ты куда? Заходи.

А у меня есть «консервированный агент». Очень даже хорошая закуска... Титры... главный консультант генерал-майор Проценко.
* * *
Тот, «сургучно-консервный», случай мог бы показаться крайностью... если бы не было других. Анекдотичных, когда смеешься до колик в животе, и трагичных, когда совсем не до смеха. Почему я вообще об этом говорю? Из желания похихикать? Нет, от боли...

Агентура. Она разная бывает — агентура. В восемьдесят седьмом, когда я уже работал в спецслужбе, мне довелось принимать чужих агентов. Я расскажу, как и почему это произошло, когда мы доберемся до истории агента Белова. А пока остановимся на нескольких колоритных примерах.

Итак, я принимаю чужих агентов, как принимают мебель по описи. Но это же люди, не мебель. Мне, оперу Кондрашову, с ними работать. И я начинаю знакомиться. Сначала по папкам личных и рабочих дел, что хранятся у секретчицы, а затем приглашаю каждого для беседы глаза в глаза.

...Агент Матильда. Бог ты мой! Шесть томов рабочих дел... Шесть томов! Что-то тут не так, думаю. Чтобы выдать такое количество информации — а рабочее дело агента содержит копии его донесений, — нужно не есть, не спать, знать всех до единого жуликов Ленинграда и стучать безостановочно. С трепетом открываю я первый том. Нет, все-таки какая-то ошибка: донесения Матильды датированы 1949 годом. Архивная пыль, пожелтевшие листы... Трофейные аккордеоны, папиросы «Казбек», абажуры с кистями, облигации государственных займов... Ошибочка, товарищ секретчица, делам Матильды пора лежать в архиве. Я беру папку с личным делом. И первое, что мне бросается в глаза, — справка НКВД: «...родственников на оккупированных территориях нет». И лиловая печать. Я обалдел и сам мгновенно покрылся архивной пылью. Я стал читать эти раритетные материалы и читал всю ночь до утра. Погода той осенней ночью была какой-то сатанинской, штормовой ветер с Финского залива грохотал жестью на крыше, на Неве непрерывно выла пароходная сирена... Я мент, опер, а не кисейная барышня, но, когда я читал эти донесения, на душе у меня становилось все паскуднее. Мне виделась трагедия молоденькой ткачихи с комбината «Красный маяк», которую бездушная машина превратила в сексота... Извини за избитые обороты, но именно так я все это ощущал. Такое было у меня душевное состояние.

«Я могу сообщить, что вор по кличке Глыба освободился из мест заключения и сейчас живет на Васильевском острове...»

«Сообщаю, что прядильщица Осипенко Надежда хвастала, что украла 3 (три) бобины суровой нити, продала их сапожнику Юсупу и купила на преступные деньги картошки детям своим — Ольге и Павлику».

«Источник сообщает, что водитель грузовика ЗИЛ, госномер ... слил со своего автомобиля тридцать литров бензина и продал их...»

Первые донесения Матильды не содержали никакой полезной информации. Скорее всего, они писались под принуждением курирующего опера. Но с каждым годом их тональность менялась. Появилась бойкость и вместо неуклюже-штатского «Я могу сообщить» уверенно-ментовское «Источник сообщает». Появился кураж и желание стучать, стучать, стучать... закладывать, сдавать, продавать.

В середине пятидесятых Матильда перешла работать буфетчицей в пивную. Навряд ли она смогла бы это сделать без помощи куратора. Разливать пиво в Советском Союзе — почти то же самое, что получить государственную премию. В пивнухе Матильда развернулась вовсю, агентурные сообщения от нее поступали еженедельно, а то и чаще. Прав я или не прав — не знаю, но мне кажется, что она кайфовала, испытывая тайную власть над людьми... К общепиту Матильда прикипела сердцем и больше уже никогда с ним не расставалась. Она работала в буфетах, шашлычных, ресторанах. И непрерывно информировала своего опера. Менялись опера, а Матильда оставалась. На пенсию она ушла в восемьдесят втором... В это время агентесса-ветеран работала официанткой в БХСС. Господи, неужели она и там стучала? Донесений за этот период ее трудовой биографии в деле не было. Но я-то убежден, что не стучать она уже просто не могла...

Я мент, я обязан приветствовать активного агента. От прикосновения к Матильде мне стало противно, как от тарелки общепитовского борща с дохлой мухой... Через два дня мы встретились лично. В кабинет вошла пожилая — очень пожилая! — женщина с жиденькими крашеными волосами. Невзрачная, с испитым лицом. Пришла минута в минуту. Села, поставила на мой стол хозяйственную сумку, закурила «беломор»... глядит с прищуром.

— Елена Ивановна, — сказал я после того, как мы познакомились, — а как у вас со здоровьем?

— Херово, — ответила Матильда сипло. — Гипертония, молодой человек, радикулит, почки ни в пи...ду.

— Да, да, — говорю я, — понимаю. Возраст, блокада, всю жизнь на тяжелой работе.

— И на ответст... ответственной, — сказала она, закашлявшись, обдавая меня запахом перегара. — На агентурной работе всю жизнь.

— Да, Елена Ивановна, мы очень высоко ценим вашу многолетнюю помощь. Понимаем, что вам пора уже и отдохнуть. Вы мне сейчас напишите объяснительную о состоянии здоровья, и мы..

— Какую объяснительную?! Вы что, оперуполномоченный? Я с начальником розыска еб...сь, когда тебя на свете не было. Из-под меня не одна зона жуликами и антисоветчиками наполнена. Не буду я тебе объяснительных писать. Вот... принимай агентурную записку о квартирной краже.

Я просто дар речи потерял. Мне, поверишь ли, страшно стало. Сталинским чем-то таким повеяло, жутким. Галифе, ТТ, папироска... «Сообщаю, что прядильщица Осипенко Надежда... украла 3 (три) бобины суровой нити... купила картошки детям своим — Ольге и Павлику. Матильда».

Мы разговаривали около получаса. Разумеется, я ее не убедил. Больше того — после нашей беседы она написала рапорт начальнику. Сообщила, что о/у Кондрашов Е. В. склонял ее к отказу от агентурной работы.

Еще около года агент Матильда снабжала меня информацией. Как правило, совершенно никудышной. А потом она, пьяная, попала под трамвай, погибла. Аккурат на 7 ноября это случилось. Родных у Елены Ивановны не оказалось, похоронили ее за казенный счет. Я был на кладбище... Холмик... табличка: «Грошик Е. И. 1927-1988». Если бы я имел моральное право, то поставил бы другую табличку: «Агент Матильда».
* * *
Другие типажи? Да ради Бога. Сколько угодно. Только учти — глубины какой-то в них нет. Блатной колорит? Да! Но, как правило, внутреннее убожество, ограниченность, тупость и — если угодно — подлость. Матильда, разумеется, монстр. Но что-то в ней было... стержень какой-то, что ли?

А в этих? Нет... не ощутил. Я всегда старался агента понять, проникнуть внутрь. Но внутри чаще всего оказывалось пусто. Пустоту они заполняли водкой, анашой, телевизором...

Были два матерых «платника» — Цыган и Федя. Их знали все старые опера. Оба, считай, из ИВС не вылезали. Когда вылезали, шли воровать. Тащили все, везде и без разбору. Однажды понадобились они мне оба. Вызываю. Приходят. Бог мой, какие типажи. Сеньор Чезаре Ломброзо был бы в восторге... я тоже обалдел. От пьянки у обоих морды красные, руки от наколок синие. У Цыгана грудь нараспашку, наколото: «Смерть ментам!» Ой-ей-й!

Я их пригласил, чтобы проинструктировать перед тем, как в камеру запустить к одному барыге. А Федя мне первым делом:

— Опохмелиться есть, начальник?

Куда денешься? Налил им по стакану какой-то дряни чернильной. Засосали в момент... смотреть тошно: пальцы дрожат, кадык дергается. Давятся, но пьют... Засосали со слезою в мутном глазу. И — зырк-зырк — по кабинету.

— О, — кричит Цыган, — шуба!

А у меня в углу женская черная мутоновая шуба валяется. Драная, рваная. Не помню уж... с какого-то обыска, что ли? Но — точно могу сказать — незапротоколированная по причине полной ненужности.

— О, — кричит Цыган, — шуба!

— Ну и что? — спрашиваю.

— Так она у тебя, начальник, незапротоколированная, — отвечает и — шасть — уже на себя надел. Довольный, спасу нет. Так в этой шубе в камеру и отправился...

Вот тебе тип. Никакой драматургии или даже интриги здесь нет, но колорит бесспорный.
* * *
Агент Иванова. Личное дело.

Однажды в мой кабинет вошла заплаканная женщина (если бы я был романистом, то обязательно начал бы какой-либо роман с этой фразы. Тысячи мелких, крупных, трагических или комических дел начинаются с такой ситуации)... Итак, однажды в мой кабинет вошла заплаканная женщина. Рассказала, что у нее украли деньги... Мать-одиночка, работает на заводе, воспитывает сынишку. Деньги копила на зимнее пальто, экономила, и вот — нате вам! История сколь заурядная, столь же и мерзкая.

Сидит она плачет, и чувствуется, что для нее это — трагедия. Я видел бобров, которые в картишки просаживали за ночь по нескольку тысяч рублей и никакой особой беды в этом не видели. А у нее украли всего-то двести восемьдесят рэ, но для нее это трагедия. Я — мент, меня разжалобить трудно, а тут смотрю на нее и — скажу честно — переживаю. Очень хочется помочь, но такого рода кражи раскрываются нечасто. Второй момент заключается в том, что я на этом участке человек новый и контингент еще не знаю... Успокоил я ее как мог, пообещал, что найдем. О-хо-хо... пообещать-то я пообещал, но уверенности нет ни на грош. Пошел я к оперу, который на этой земле уже много лет пашет. Рассказал ему про обстоятельства кражи. Он с ходу говорит:

— А это Верка. У нее притон там рядом. Гадом буду — она. Или кто-то из ее корешков. Попробуй с ней поработать... Может, чего зацепишь.

Я пошел в притон. Там пусто, одна только эта Верка, пьянь, мразь... сидит в грязнущей кухне в заношенных трусах и лифчике. Нога на ногу, курит. На плече наколка: «Сеня. Любовь моя». На столе — портвешок «три семерки», банка кильки. Магнитофон древний, катушечный, что-то русско-народное орет. Я ей сразу ксиву в морду и:

— Вера, золотце, давай кошелечек, который утром у рынка взяла.

А она мне в ответ что-то типа: волк позорный... Ну, думаю, тварь, я из тебя душу выколочу. Волоку в отдел. Волоку, стерву, а сам все эту женщину обворованную вспоминаю. И злость во мне сидит нехорошая. Привел... начинаю колоть. Но она пьяная, орет одно: волки, менты, фашисты! Думаю: чем же ей врезать-то? Рукой неудобно, женщина все-таки. А из открытого сейфа несколько «личных дел» агентов выглядывают. Я схватил верхнее и дал ей по башке этим делом. Потом запихнул в «аквариум» на пару часов, чтобы немного протрезвела.

А сам сижу, переживаю... не идет у меня из головы эта мать-одиночка. Ну и злость, конечно. Копила тетка, отказывала себе во всем, а мразь какая-то теперь на ее трудовые будет пьянствовать. Э-э, нет, думаю, я из тебя, мразь, душу выну, притон твой на уши поставлю, но деньги найду.

Вот так вот я сижу, злой как черт, и заходит тот самый опер, что мне посоветовал эту Веру тряхнуть. Посидели мы с ним, покурили. Он мне и говорит:

— Брось ты, Женя, переживать... Займись лучше бумагами, наведи порядок. После твоего предшественника тут неделю разбираться.

И то верно, бардак мне достался в наследство изрядный... Раскрываю я папку, что лежит передо мной. Ту самую папку, которой я Веру по голове стукнул... Раскрываю: агент Иванова. Фото. А с фото на меня смотрит... Вера. Наваждение какое-то, сюрреализм... Может, просто похожа? Ан нет! Читаю: содержит притон, адрес — тот самый, откуда я Веру приволок.

О Господи! Это что же получается? Я ей ее же «личным делом» по башке дал? Ведь кому рассказать — не поверят. Сижу — дурею, совершенно не представляю, как же мне с ней дальше быть. Мне же с ней работать! Пошел к Володе, к тому оперу, что меня на притон навел. Рассказал ему. Он смеется, у него даже слезы на глазах выступили, а мне не до смеха.

— Ну что, — говорит, — иди мирись. Содержательница притона — это ценный агент. На вот тебе для установления контакта...

Дал он мне полбутылки портвейну, иду вынимаю Веру — она же агент Иванова — из «аквариума». Она орет: подонок... ударил меня, синяк поставил. И пальто, надетое на голое тело, распахивает — всем показывает. Вот, мол, синяк. А у нее там этих синяков штук сорок. Всех оттенков, от черного до желтого. Нелегкая работа — притон содержать.

Привожу в кабинет, каюсь:

— Успокойся, Вера, я был не прав... Не признал тебя сразу в горячке. Нам, Вера, с тобой вместе работать, я теперь вместо Игоря.

И еще чего-то такое несу, чуть не заискиваю перед ней, портвешок ей подсовываю. Она в момент его из горла засосала и царственно мне этак:

— Ну ладно, прощаю.

А уже к вечеру я по ее информации взял того орла, который украл кошелек. Доказать это, конечно, не удалось. Но я все-таки его крепко прижал и заставил отдать что-то около двухсот рублей. Больше у него уже не было...
* * *
Вот тебе еще один эпизод. Одновременно с Матильдой передали мне агента по прозвищу Туз. Видимо, потому Туз, что фамилия его Козырев. Тип мелкий, жуликоватый, ранее судимый за колеса, снятые с «Запорожца»... Это, собственно говоря, и был его уровень: снять колесо, обшмонать пьяного, в универсаме подшустрить. Вот тебе и Туз! По существу, шестерка... Познакомился я с ним, но, разумеется, послал запрос в информационный центр. Ждать ответа мне пришлось около двух недель. Конечно, можно дать запрос через главк и получить ответ быстро, но мне не к спеху... так, рутинная проверка.

Я с Тузом уже законтачил, работаю и даже получил от него качественную информацию. Тут приходит ответ ИЦ: гражданин Козырев Феликс Андреевич объявлен во всесоюзный розыск. Ох, мама ты моя! Что же делать-то? Звоню Тузу и назначаю срочную встречу. Причину, разумеется, не раскрываю. Настроение — дрянь, ситуация двусмысленная и непредсказуемая: агент во всесоюзном розыске! Это сколько же голов полетит?

Встретились. Туз сияет, свежим пивком отрыгивает... жизнерадостный.

— Феликс, — говорю, — есть одна проблема. Ты же во всесоюзном розыске.

— А ты что, — отвечает, — не знал? Ну проблема — в розыске!

Действительно, думаю, какой пустяк... Было бы о чем говорить!

— Пойдем, — говорит Туз, — в РУВД. Там тебе все объяснят.

Идем. Я, честно скажу, в напряжении — все жду, в какой момент он побежит, ломанется через улицу или по дворам. Он, однако, никуда не ломанулся, пришли мы в отделение и — прямиком к заместителю начальника ОУР. Так, мол, и так, Игорь Иваныч. А Туз внагляк заявляет, что у него сейчас времени в обрез и он спешит.

— У тебя, Евгений Владимирович, — спрашивает зам, — вопросы есть к Феликсу?

— Какие тут, — говорю, — вопросы?

— Ну тогда, — говорит Иваныч, — ты, Феликс, иди.

Туз встает и выходит. Человек, объявленный во всесоюзный розыск, встает и выходит... Делает нам рукой: чао.

— Ты, Женя, — говорит Иваныч, — сильно в голову не бери. Там такой розыск, что вроде как и не розыск... так, по неуплате алиментов. Да и вообще, его Калининский район объявлял, пусть у них голова и болит. А у нас зато есть нормальный источник.

Занавес!
* * *
Вот так мне открывалось агентурное закулисье, или, если хотите, — Зазеркалье. В нем постоянно наблюдались совершенно шизофренические явления, кривлялись какие-то страшные рожи и уже было непонятно: собака вертит хвостом или хвост собакой?

Так или иначе, но, находясь внутри системы, ты обязан жить по правилам системы, иначе она неминуемо тебя отторгнет. И за «диссидентство» свое придется тебе платить... И здесь возникает очередной парадокс: ты начинаешь ненавидеть дело, которому служишь. При всей очевидной любви к нему.

...Впрочем, я отвлекся. Мы говорим об агентурной работе. Об этой загадочной, полной тайн агентурной работе.

...Продолжаю знакомиться с агентами. Раскрываю личное дело: на нас смотрит приятное, интеллигентное лицо. Агент Галка... Так, чем же знаменита эта дама? «...Постоянно посещает притоны...» Вот те раз! Вот тебе и лицо интеллигентное. В ее рабочем деле пара толковых, собственноручно написанных сообщений. Нормальный почерк, все знаки препинания на месте... мне уже вообще ничего не понятно. Обычно наши клиенты двух слов без мата связать не могут, а про знаки препинания понятие имеют самое смутное. Тем интереснее становится мне агентесса Галка с интеллигентным лицом.

Звоню, представляюсь. И слышу в ответ:

— Надоели вы мне, идиоты.

И трубку бросила. Э-э, нет, думаю, подруга, так не пойдет. Вот она — подписочка-то о сотрудничестве. Набираю номер снова. На этот раз мне отвечают совсем уж неинтеллигентно. Грубо и цинично.

Да что за черт, думаю, и звоню Гене Храброву — тому самому оперу, который курировал Матильду, Туза и Галку до меня. Скис чего-то Гена, когда я свой вопрос задал, смешался.

— Не телефонный, — говорит, — разговор. Лучше давай-ка я к тебе лично подъеду после семи. Посидим потолкуем, по сто граммов хлопнем. А этой стерве пока не звони.

— Ладно, приезжай, — отвечаю. Потом я весь день крутился и про этот инцидент вспоминать мне было некогда. В восьмом часу является Храбров. С бутылкой, закуской и весьма бодрый с виду. Но, чувствую, что-то его грызет. Бодрость его, скорее, напускная... Выпили мы, посидели, потрепались ни о чем, еще выпили. Ну потом я и спрашиваю:

— Так что же это за борзушная агентесса такая, Гена?

— Это, — отвечает Храбров, скривившись, — моя теща, чтоб ей ногу сломать.

Я чуть маринованным болгарским огурчиком не подавился, смотрю на Гену с изумлением. Многое уже понял я про наше агентурное закулисье, но с вербовкой тещи еще не сталкивался.

— Как же так? — спрашиваю, когда с огурцом все же справился.

— Как-как? План, Женя, план... Проверяющего из управления ждали. Нужна была вербовка позарез, понимаешь? А у меня с тещей отношения тогда были тип-топ. Поговорил с ней, она: да нет вопросов... как для родного зятя хорошее дело не сделать?

Гена плеснул себе водки, выпил залпом и продолжил:

— А потом отношения испортились. Так теперь эта старая сука меня совсем заклевала: вот напишу в прокуратуру, вот напишу председателю КГБ! Тебя, дурака, с работы выгонят, погоны снимут...

Я, конечно, товарищу сочувствую, но и смех меня разбирает. Сам же виноват, обзавелся классной агентурой. Жаль, что не дал псевдоним Теща.

— Давай, — говорю, — Гена, я с ней потолкую по-человечески.

— Нет, — кричит он в панике, — ни в коем случае! Сожрет меня с говном.

Такая вот ситуация... Я его несколько раз потом встречал: как, мол, дела?.. А-а, отвечает, полная жопа. Писать никуда она, конечно, не пишет, но постоянно держит на крючке.

Вот уж действительно: особенности национальной агентуры.
* * *
«Брокер, играющий в покер». Художник Петров-Водкин.

Слава Покер был валютчиком. Скупал доллары-марки-кроны у путан, официантов, таксистов. Покер — это не прозвище, фамилия... Вячеслав Лазаревич Покер. Еврей-валютчик. Однажды я прихватил его с хорошей суммой финских марок. Выбор простой: или ты, Слава, попадаешь на всю сумму и, соответственно, заводим дело, или давай сотрудничать.

Слава — с ходу: давайте, Евгений Владимирович, сотрудничать. Осознаю свой гражданский долг... Всегда готов!.. Взвейтесь кострами, синие ночи... Идут пионеры — салют Мальчишу. Он, вообще, парень был веселый, общительный, не дурак выпить-закусить и насчет прекрасного полу тоже. Ни одной круглой попки не пропускал. В КВД был постоянным клиентом.

Итак, Славу я вербанул, и он дал подписку. Встает вопрос о выборе псевдонима, или, если соблюдать принятую терминологию, агентурного прозвища. О, тут каких только перлов не было! Один опер имел склонность давать своим агентессам такие псевдонимы, как Матильда, Жанна, Жозефина... И даже Кармен и Клеопатра. Слава Богу, хоть Нефертити не было. А впрочем, как знать? Может, где и встречалась, не знаю.

А у меня — Слава Покер. Слава, как и большинство евреев, был парнем с чувством юмора. Любил похохмить... Любовь к юмору его и подвела до известной степени. Слава частенько шутил: я, Брокер, работаю Покером. Шутка незамысловатая, но как-то она запомнилась: Покер-Брокер, Брокер-Покер. Тогда как раз все эти словечки на слуху были: маркетинг, бартер, брокер, дилер...

И присвоил я Славе прозвище Брокер. Он, кстати, не возражал, а — напротив — посмеялся. «О, — говорит, — я еврей-то второго сорта. У меня обрезание не сделано. Теперь новое имя обрел, надо бы сделать...» Но никакого обрезания не сделал, а вместо этого напился до невменяемости и попал в вытрезвитель. Там его опустили на полcта баксов и хорошие швейцарские часы. Лучше бы уж он обрезание сделал... дешевле бы вышло.

Но — так или иначе — валютчик Покер стал агентом Брокером. И тут начинается вторая часть нашего рассказа. В ней на сцену выступает оперуполномоченный Петров. И в этом есть нечто мистическое: у Славы фамилия редкая и есть некая игра «фамилия-прозвище». У опера фамилия куда как редкая! Но тоже есть игра. Между собой мы звали его Петров-Водкин. Почему Петров — ясно. Фамилия такая. Почему — Водкин? Думаю, что тоже ясно... Как на физиономии Покера была четко написана его национальность, так и на лице Петрова без труда угадывалось его пристрастие к горячительным напиткам.

Когда-то он был хорошим опером, его ценили. Но алкогольная зависимость привела к полной деградации. Не выгоняли Николая Петровича только потому, что ему совсем уже немного до пенсии оставалось, жалели.

Итак, в один прекрасный, а скорее — ужасный день Николай Петрович Петров-Водкин прибыл на службу, как водится, никакой. Ну каких ему, к черту, карманников ловить? Посадили Колю на бумажную работу, чтобы хоть какой-то толк от него был. Коля похмелился, ручонки дрожать перестали, и — взялся за дело... Ох, лучше бы не брался.

В тот день я попросил его заполнить карточки на моего нового агента Покера-Брокера. Вообще-то это не положено... Но Петров-Водкин, хоть и был алкоголик, однако — кремень, старой закалки оперюга. Лишнего нигде, даже на самой крутой пьянке, не сболтнет. Да и Славу Покера он хорошо знал. Короче, я срочно убегал на задержание и попросил Николая Петровича заполнить карточки, написать рапорт... Ох, лучше бы не просил.

Спустя часа три мы вернулись. Задержание прошло отлично. Взяли трех грабителей. Позже выяснилось — спасли человеческую жизнь. Антиквара, на квартиру которого готовился налет, планировали убить. Так что не зря поработали... В общем, вернулись мы в отличном расположении духа. И у Петрова-Водкина тоже настроение этакое приподнятое. Речь несколько невнятная, но настроение на высоте портвейна «Кавказ».

— Ну что, — спрашиваю, — Николай Петрович, оформил Славу?

— Когда это, — отвечает мне наш заслуженный ветеран с достоинством, — Петров подводил? Все, бля, сделано чин-чинарем. Заполнено, оформлено, подписано у начальника, зарегистрировано у секретчицы. Не боись, Женя, старая гвардия не подведет. Школа!

Я, пребывая в некоторой эйфории после удачной операции, даже умилился. Вот, думаю, действительно — школа! Старая закалка. Пьющий человек Петров-Водкин, но что ни поручи — все выполнит... Однако же спустя какое-то время я, в силу дотошности характера, решил посмотреть «личное дело» Славы Покера. Беру папку с грифом «Совершенно секретно»...

Беру я, значит, в руки эту секретную папку... Уже зарегистрированную... с резолюцией «Утверждаю»... «совсекретную» папку, призванную законспирировать, зашифровать валютчика-информатора Славу... И читаю: агентурное прозвище: Покер. Настоящая фамилия агента: Брокер.

Вот и вся конспирация по Петрову-Водкину.
* * *
А вот тебе еще один сюжетик — про «агента Белова». История на первый взгляд совершенно идиотская, но тоже реальная. Хотя, конечно, твой читатель может не поверить и сказать: э-э, господин сочинитель, таких совпадений не бывает. Однако я готов под присягой заявить: все в этой истории — правда.

Невероятная, сюрреалистическая, шизофреническая реальность. Она порой оказывается гораздо более причудливой и страшной, чем вымысел. Все мы восхищаемся сочинениями Гоголя, Салтыкова-Щедрина, Зощенко и братьев Стругацких... Не умаляя литературного дара вышеупомянутых писателей, скажу прямо: в нашей уродливой жизни сочинять ничего не нужно! В ней все уже есть! Град обреченный стоит неколебимо. Конечно, он трансформируется. Но трансформируется только внешне, не меняя своей сути...

Эта история началась для меня в восемьдесят третьем, когда я еще не был сотрудником милиции. Я был студентом четвертого курса университета. Пора незрелого максимализма, разочарований и юношеской бесшабашности. Белые ночи, запретный еще Бродский, портвейн за два рубля семь копеек. Распускающаяся сакура, которая вблизи оказалась засохшей березой.

...Итак, история началась с того, что в июне восемьдесят третьего года я вписался в драку в баре на Наличной улице. А нетрезвый мужик, с которым я подрался, оказался опером Петроградского РУВД. Он постращал меня удостоверением, переписал мои данные и сказал, чтобы завтра я — как штык! — был у него. Тогда эта была катастрофа! Ты понимаешь.

Я — чего греха таить? — напуган. Прихожу, он со мной проводит какую-то странную беседу на тему: драться нехорошо. Да, отвечаю, худо. Больше не буду. И все. На этом — все. Только напоследок он мне:

— Но вам следует зайти на Лиговский, 55.

— А что такое? — спрашиваю.

— Там все объяснят. Комната такая-то.

Через знакомых узнаю, что же такое находится на Лиговке, пятьдесят пять. Мама ты моя, отдел спецслужбы. Становится мне еще страшнее. Еду я туда в самых растрепанных чувствах., спецслужба! Это что же? Сейчас смешно, а тогда не до смеха было. Приехал, представился, жду немедленного расстрела в подвале с последующей тайной кремацией. Меня, однако, не расстреливают, на дыбе не подвешивают и даже лампу в лицо не направляют. А ведут со мной странный разговор:

— Ну, Женя, где работаешь-учишься?

— Учусь... Восточный факультет университета, четвертый курс.

— Ага... Так-так... А много ли иностранцев у вас?

— Хватает.

— В общежитии бываешь? С людьми в контакте?

— Бываю. В контакте.

— Так-так... Хорошо. С людьми нужно в контакте быть. Мы все интернационалисты. Ну а водку пьешь?

— Пью, если в хорошей компании, — отвечаю, а про себя думаю: то ли я говорю? Но вроде бы то, потому что мне кивают и разговаривают вполне доброжелательно:

— Верно. В хорошей компании отчего не выпить? Ну а если бы ты о краже услышал, сообщил бы нам?

Естественно, я отвечаю «да». И его, этого опера, мой ответ вполне устраивает.

— Ладушки, — говорит он, — вот тебе бумага, напиши-ка свою автобиографию.

Написал, автобиография в двадцать лет не Бог весть какая длинная. Но вижу, что шансы ее продлить есть — расстрел, кажется, отменяется, тайная кремация тоже... Опер с биографией познакомился, дает еще один лист.

— Перечислите, — говорит, — несколько ваших знакомых по университету.

Я в недоумении: зачем?..

Отвечает веско, значительно:

— Так надо. Вот здесь напишите: «Мои связи», перечислите несколько фамилий и распишитесь.

Черканул я ему пять фамилий.. На сердце нехорошо, тревожно. Муторно. Не цветет сакура, стоит голая, засохшая...

— Спасибо, — говорит опер. — Вы свободны.

Ушел я. Ушел в полном недоумении. В голове крутится: спецслужба, иностранцы, кража... Что все это означает, понять не могу.

...Понял спустя пять лет, когда сам уже работал в спецслужбе. Было дело так. Уходит на повышение один из оперативников, а его агентуру распределяют по остальным операм. Мне достались трое агентов. И трое доверенных лиц. В чем разница между доверенным лицом и агентом? Объясняю.

Агент — это человек, который дал подписку о сотрудничестве с органами. Он получает задания и обязан их выполнять, хотя, конечно, запросто может и не выполнить. А доверенное лицо никаких подписок о сотрудничестве не дает, и вся наша работа построена на доверительных отношениях. На доверенное лицо оформляется справка, но это ни к чему его не обязывает. Всю информацию он дает в устном виде. Хочет — дает, а уж не хочет — не дает. А агент обязан, но это опять же в теории. На практике такую пургу гнали... тошно!

Ну так вот... получаю я в наследство от опера Храброва часть его агентуры. Хорошо, нужно знакомиться. Открываю первое попавшееся личное дело — и становится мне худо. Агент Кондрашов Евгений Владимирович. Агентурное прозвище — Белов. Есть еще некоторая надежда на совпадение. Есть. Но все последующие записи ее начисто развеивают. Сижу ошеломленный и листаю свое собственное агентурное дело. Я, оказывается, «на связи» с восемьдесят третьего года. От подписи отказался, но реальный кандидат на вербовку... Автобиография... список связей по университету. За пять лет из-под меня раскрыли штук двадцать преступлений. Я, оказывается, за это даже деньги получал. По десять-пятнадцать-двадцать рублей за каждое раскрытие... десятка — это, конечно, деньги небольшие, но по тем временам все-таки литр водки. Разумеется, они и тратились операми на водку, помогая выполнить план рюмочным, закусочным, пельменным.

Последнее «мое» агентурное сообщение было написано всего лишь месяц назад. С «моей» информации раскрыли кражу магнитофона.

Удивительная история?.. А на самом-то деле ничего удивительного в ней нет. Самая обыкновенная история в условиях бюрократической системы, которая требует одного: дай план! И опер дает план. Он заводит всеми правдами и неправдами положенное количество агентов и доверенных лиц. Доверенных писали вообще без счета, потому что проверять это никто не будет... да и невозможно это проверить. Да и желания нет. За то время, что прошло с момента моей «вербовки», у меня сменилось четверо курирующих офицеров. Четверо! И ни один из них не пожелал вызвать к себе «агента Белова» познакомиться. Если бы я не заглянул в «свое личное дело», то, вполне вероятно, мог бы, еще долго «поставлять информацию». И получать пьяные десятки...

Кому эта бутафория нужна? Господи, да никому. Она вредна и порочна изначально. Хотя бы потому, что отнимает у опера время, которого не хватает острейшим образом. Времени оперу не хватает так же, как воздуха астматику. Но он тратит его на написание липовых бумаг, бумажек и бумажонок. На каждой из них стоит гриф «Совершенно секретно». Скрипят шариковые ручки, стучат машинки, бормочут принтеры. Работа кипит!

На определенном уровне невообразимый бумажный вал заслоняет уже и саму цель — борьбу с преступностью. Но, кажется, это понимают только те, кто внизу — на земле. А милицейские генералы всего этого не видят. С вершины бумажного вала все, что происходит там, внизу, представляется копошением человечков в погонах или без них, с головой или без нее.

Среди этих человечков гордо шагает агент Белов.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   32

Похожие:

Байки служивых людей iconЕлена Трегубова Байки кремлевского диггера елена трегубова байки...
Насколько сильный наркотик – близость к власти, мне довелось испытать на собственной вене

Байки служивых людей iconОколокомпьютерные байки
Человеку для того, чтобы придти в себя, достаточно всего два пальца, а компьютеру надо три!

Байки служивых людей icon9 классы Всемирная история
Г. С. Сковорода. Вірші Сковороди. Байки. Притчи й афоризми. Вивчити напам’ять з хрестоматії пісню 10, а також De Libertate (стр....

Байки служивых людей iconДля родителей и людей, помогающих в уходе за больными детьми
Вам ощущать себя намного более счастливыми. Для многих людей домашние питомцы – не просто животные, а настолько близкие существа,...

Байки служивых людей iconЕсть великие люди среди маленьких людей, и есть великие люди среди великих людей.  
Расширение общего кругозора детей, знакомство с жизнью известных людей Донецкой области

Байки служивых людей iconКазаки в Коростышеве (Дикое разчарование)
Трудности связанные с экипировкой были решены на удивление легко. Представители фирмы author любезно предоставили нам байки, фары,...

Байки служивых людей iconСистема естественного пеленания Что входит
«Сердце» системы. Эластичность его главное качество: подгузник плотно прилегает к телу, но не сдавливает его и позволяет ребенку...

Байки служивых людей iconСказка ложь, узнайте правду! 1 «Ведьмины байки»
Особенно если это дипломированная ведьма, разъезжающая по белорским лесам и весям в поисках работы, а пуще того – приключений. Но...

Байки служивых людей iconГазеті “Черниговский листок” (1861–1863)
Полтавської гімназії, де почав писати вірші І де виходить його перша збірка російською мовою “Стихотворения Леонида Глебова” (1847)....

Байки служивых людей iconЛьвов – Олесько – Подгорецк – Золочев Плай Славское 29 декабря –...
Увлекательные истории о знаменитых людях, которые творили историю Львова, байки, легенды, исторические курьезы. Неповторимые уголки...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница


<