Ифигения




НазваниеИфигения
страница5/9
Дата публикации09.05.2013
Размер1.29 Mb.
ТипДокументы
uchebilka.ru > История > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9
Глава XI
Когда горожанам было объявлено решение совета архонтов о принятии ультиматума Атея, они некоторое время были вне себя от ужаса. Отдать пятьдесят молодых никониянок в заложницы грязным овчинникам на три месяца! Да и в заложницы ли,  может быть, в наложницы? Какой позор, какое неслыханное несчастье для свободного эллинского города!

В особую ярость пришли матроны  матери семейств, чьи дочери должны были последовать в скифский полон. И хотя последние, как и положено у большинства народов, у эллинов ценились всегда ниже сыновей, все равно отдать родную и любимую девочку на растерзание сколотским волкам, было противно всякой материнскому сердцу! Но робкое требование созыва народного собрания, прозвучавшее от некоторых мужей (женщины права голоса не имели), было решительно отвергнуто Агесандром и Демаратом.

 Сейчас не до собраний!

отрезал первый архонт,

 Вот уйдет варвар в свои степи, тогда и будем собираться на всякие собрания! А пока надо выполнить хотя бы первое из его условий!

И это условие стали выполнять,  но как же оказалось трудно это сделать!
Список заложниц составляли три дня.

Первые пятнадцать девушек и женщин нашли сразу,  это были гетеры из двух публичных домов, принадлежавших богачу Мирону. Когда тот попробовал протестовать, Агесандр пообещал ему компенсацию,  по две мины за каждую жрицу любви. Мирон согласился, но деньги потребовал вперед: Агесандр покряхтел …, но возражать не стал, и выдал ему тридцать мин из городской казны. И ехидно подумал, что все равно эти деньги Мирону придется возвращать обратно: как только заложницы отбудут, им, Агесандром, будет объявлен поголовный сбор средств на откуп,  ибо денег в казне хватит разве что на треть последнего! Другие две трети придется вносить самим гражданам города,  на «добровольной», естественно, основе … И уж на долю Мирона таланта полтора (это  сто пятьдесят мин) точно достанется!

Но после пятнадцати гетер (мнения которых,  желают они идти в заложницы или не желают,  естественно, никто не спрашивал) надо было найти еще тридцать пять свободных женщин.

Зевксипп предложил подменить эллинок рабынями, но Лисигор и Агесандр переглянулись между собой и отрицательно повели головами: нет, Атей и Домоксарф сразу раскусят это обман! Отличить эллинку от рабыни варварских племен сможет не то что царь, даже простой сколот!

 Это не выход,  объявил Лисигор,  Надо искать среди наших: но есть среди них добровольно желающие?!

Таковых, разумеется, вообще не нашлось. Тогда стали кидать жребий: заранее отмели только тех, кто с маленькими детьми (в число их попала Исмения) и чересчур пожилого возраста (ясно было, что старух сколоты тут же отправят обратно).

В итоге, черные шары пришлось разыграть примерно тремстам никониянкам (включая Наташу) и выпали они тридцати пяти из них. Наташе повезло: она выбрала белый камешек, зато не повезло ее подружке Лаиде (к тому времени по-прежнему незамужней) и «христианке», члену фиаса Наташи, Деметрии (она имела уже почти взрослого сына и потому была принуждена принять участие в жеребьевке). Они вынули несчастливые камешки и теперь были вынуждены готовиться к отправке в скифский полон …

Стоны, крики и глухие рыдания сопровождали саму процедуру выбора заложниц. Лаида, выбрав свой черный камешек, с душераздирающим плачем бросилась в объятия Наташи; Деметрия остолбенело стояла с таким же камешком в ладони, не в силах двинуться с места; счастливые обладатели белые шаров с радостными улыбками отходили в сторону.

Наташа пыталась кое-как утешить Лаиду и Деметрию, но это у нее плохо получилось. Савл, муж Деметрии, подошел к ней с мольбой, не зная, что делать от отчаянья.

 Да благословит вас обоих Христос!

только и нашла в себе силы вымолвить Наташа.

Савл развернулся, сделал два шага назад и зло крикнул:

 Христос хочет гибели моей жены, да?!

Младшая Наливайко, опомнившись, гневно топнула ногой:

 Не смей так говорить, Савл! Христос, он видит все с неба! Он все простит нам, христианам, но сурово накажет наших врагов!

Проходивший мимо Эвмей, бывший стражник, насмешливо усмехнулся:

 Слушай больше эту богохульницу, Савл! Тебя и твою жену наказывают олимпийцы за отступничество!

 Пошел прочь, старый пьяница!

бешено зыркнула на него очами Наташа, и повернувшись к Савлу, ласково взяла его за плечи:

 Успокойся, брат! Христос с тобой! Он, Господь, помогает всем нам, христианам! И мы должны помогать друг другу (вдруг она осеклась) … да-да, тебя и Деметрию утешит молитва во славу Христову! Пойдем же, помолимся, и Христос не оставит нас в беде!

Деметрия что-то тихо сказала своему мужу и он, покорившись, пошел вслед за Наташей.

 А я?

отчаянно крикнула Лаида, цепляясь за пеплос Наташи.

 Так ты же не христианка, Лаида!

воскликнула младшая Наливайко.

 И я хочу с тобой,

тихо молвила гречанка.

 Хорошо, пойдем,

согласилась Наташа.

Последнее, что они услышали на площади, это было громогласное объявление Лисигора:

 Послезавтра, в это же время, все назначенные сколотам в заложницы должны собраться здесь, у Пританея, для того, чтобы отправиться к варварам!
В тот же вечер христианская община Наташи пополнилась еще одним членом: вечером на реке окрестили Лаиду. Потом была долгая молитва, проповедь Наташи, где последняя еще раз рассказывала,  на этот раз больше для новообращенной,  о страданиях Христа,  «страстях Христовых»,  и призывала слушателей не бояться последних. Далеко за полночь все члены фиаса разошлись по домам; вернулась от Савла домой и Наташа.

Все обитатели ее домохозяйства давно уже спали по своим спальням: Наташа вскипятила на кухне кипяток, подогрела вино, развела и выпила большую кружку этой благотворной смеси. В голове приятно зашумела, и она с облегчением вздохнула: стало легче.

Ей действительно было очень тяжело сегодня: и от жеребьевки, и от несчастливого выбора двух ее подруг, и от вечера в ее общине. Но самое главное, она пыталась вспомнить: о чем подумалось ей в тот момент, когда она успокаивала Савла? Какая мысль пронзила ее острой булавкой в тот момент? Что это была за идея?

И лишь полчаса спустя, когда Наташа переодевалась ко сну, шелестя ночным хитоном, она вдруг вспомнила: это была мысль об Ифигении. Об Ифигении, догери Агамемнона, что пожертвовала собой на алтаре Артемиды, спасая ахейское войско от позорного сидения на берегу, в ожидании попутного ветра и милости от олимпийцев. «Ну а что мне до Ифигении?!», подумала она перед тем, как пасть в забытье сна.

Но утром, едва открыв глаза, она поняла, что означала эта мысль об Ифигении. А спустя еще тридцать секунд младшая и любимая сестра Сергея Наливайко приняла окончательное для себя решение.

Решение было простое: это самой стать Ифигенией.

Но кого она должна была заместить собой в этом жертвоприношении?

Лаиду или Деметрию?

Впрочем, выбор оказался нетрудным: конечно же, Деметрию. У нее сын-эфеб, и для сына, и для самой Деметрии будет просто необходимо остаться в Никонии. А Лаида  одна, без детей и без мужа, и даже очень хорошо, что она, Наташа, будет сопутствовать ей в скифском полоне.

Однако, приняв такое решение, Наташа ничего не сказала брату, а лишь совершив визит к Лисигору (который поначалу вместе с Архедикой немного поуговаривал свою бывшую рабыню, а когда понял, что уговоры тут бессильны, хладнокровной рукой вычеркнул из списка Деметрию и внес туда Наташу), сообщила свое решение сначала домашним (Исмения чуть в обморок не упала), а затем уже и своему любимому брату.

Тот сначала решил, что ослышался, но тогда Наташа повторила тихо, медленно и с расстановкой:

 Я по-про-си-лась туда сама, Сережа. В этом списке я заменю Деметрию.

Сергей оторопело посмотрел на нее, а потом выкрикнул, ударив кулаком по столу:

 Ты сошла с ума!!! Ты рехнулась, сестрица!!!

Наташа потемнела лицом, брови ее сдвинулись:

 Не надо на меня кричать, Сережа. Я приняла решение и я его исполню. Я спасу Деметрию от скифского позора, который, кстати (голос ее стал язвительным) вы с Демаратом для Никония и подготовили …

 При чем тут это!

вскричал в сердцах ее брат: он еще лелеял надежду переупрямить упрямицу. Но после двух часов напрасных уговоров (ему также помогали Исмения и Ожогин) понял, что это бесполезно. Оставалось только смириться и готовиться к завтрашним проводам. Впрочем, «проводить» младшую Наливайко решили еще сегодня вечером, пригласив на небольшой симпосий своих лучших товарищей и подруг  Демарата, Конунга, Агафона, несчастливицу Лаиду (в сущности, и ее «провожали» вместе с Наташей), Савла, Деметрию и еще нескольких человек.
Это были очень грустные, если не печальные, проводы. Нет, младшая Наливайко вовсе не умирала, она продолжала жить и даже веселиться и храбриться больше всех. Но ее провожали … туда, откуда вполне можно было не вернуться живым. Скифы  ведь варвары: они вполне могут убить заложниц, если эллины вовремя не внесут откуп. Да если и внесут все, как полагается, и тогда за жизнь пленниц никто не даст даже обола. Овчинники  они способны на любое злодейство,  таково было общераспространенное мнение в среде эллинов о сколотах.

Вот почему прощальный ужин больше всего напоминал тризну, поминки или проводы на казнь, и менее всего  симпосий или пирушку. Наташа и Лаида сидели на почетных местах, но они больше молчали, пили вино, и изредка смахивали слезинку с непривычно поблекших щек. И даже не красились и не глядели поминутно в зеркальце, как обычно делали до того: перед чем им было краситься  перед завтрашним свиданием с сколотами?

Агафон, сидевший рядом с Ожогиным, долго не мог поверить в то, что Наташа сама вызвалась в заложницы  заменить Деметрию. Он долго не мог понять мотивы поступка, пока Иван Антонович не указал ему главный мотив:

 Она же христианка, Агафон. А значит, она должна пожертвовать собой, как учил Христос.

 Христос  это тот бог, который умрет, распятый на кресте?

уточнил Агафон.

 Да, он самый.

 А зачем?

Ожогин задумался:

 Затем, чтобы спасти мир!

 От варваров?

 Да нет же, Агафон. От зла в целом.

 А как можно спасти мир от зла в целом? Ведь зло неизбежно,  оно идет от самого человека.

Ожогин немного растерялся: в первый момент он хотел послать Агафона с его метафизическими вопросами прямо к первосвященнице, но, видя, как последняя грустно щиплет хлебную горбушку своими тонкими дрожащими пальчиками, все же решился ответить сам:

 Христос и придет затем, чтобы исправить человека. И чтобы наставить его на путь истинный.

 Человеку, чтобы исправить себя, не нужен никакой бог. Человек должен исправлять себя сам, он должен преодолевать себя. Разве неправильно, Иван?

Агафон не знал, что его устами говорит будущий Фридрих Ницше. «Человек  это то, чтоб нужно преодолеть, чтобы возвыситься до сверхчеловека»,  главная формула его нигилистической философии. Впрочем, сам «Демаратик» в нигилисты особенно не годился, скорее уж, в гимназисты …

Сергей, глядевший весь вечер мрачно, и довольно часто опустошавший свой ритон с вином, что было совсем необычно, обратился через весь стол с советом к Ивану Антоновичу:

 Иван, скажи, ты ведь был в плену у скифов целый год, … как надо им себя вести, чтобы спокойно, без вреда для себя, прожить три месяца?

Все замолчали и повернули свои головы к Ивану Антоновичу: в том числе и Наташа с Лаидой,  причем на устах первой из них, как показалось Ожогину, мелькнула тень смешливой улыбки.

Ожогин смутился и даже немного растерялся: он сам был там на краю смерти, и наверняка погиб бы, если бы не Сергей и Наташа. Какой же тогда он совет может дать обеим будущим пленницам?

Наконец, с трудом, но он нашелся:

 Надо не провоцировать сколотов,  вот главное! Вести себя тихо, как мышка …

И вспомнил, как глупо полез утешать Опию, из-за чего вызван гнев Агасфара и ссылку к Раданфору, едва не закончившуюся для него могильной ямой Олсанака.

 Слышишь, сестричка?

Сергей повернулся к Наташе,

 Веди себя там тише воды и ниже травы, не раздражай варваров!

 Я сама знаю, как себя вести,

обрезала его Наташа,

 Скифы  язычники, и потому пребывают во тьме и неведении Христовом. Я попробую просветить их …

Присутствующие зацокали языками и закачали головами:

 Нет, не надо трогать их религию, Наташа. Скифы очень сурово обходятся с теми, кто отступается от их богов или пытается со стороны заставить их сделать это. Они убили Скила-царевича, Анархасиса-мудреца за такое отступничество … а уж с тобой, иноземкой, и вовсе церемониться не станут!

 А я все равно сделаю из них христиан!

ударила Наташа кулаком о стол.

Это было какое-то прямо-таки неженское упорство, если не упрямство. «Вот захочу, приду и сделаю!». Может быть, младшая Наливайко верила в свою богоизбранность? Кто знает! Но быть покладистой и смирной, какой и должна была быть в этих краях и временах женщина, она точно не хотела. А тем самым обрекала себя на постоянный риск …. и особенно он возрастал в ее будущем заложничестве.

Молчавшая до того Лаида вдруг сказала:

 А я верю в Наташу. Я теперь сам христианка! И вместе с ней я смело поеду к варварам!

«Смелость города берет», пробормотал про себя Ожогин, и тут же добавил,  также тихохонько, «Но только к овчинникам это не относится. Они сам кого угодно возьмут!».

Проводы завершились далеко за полночь. Ожогин получил задание от Наташи проводить Лаиду до ее дома, где она жила со своим приемным отцом Феодором. Девушки долго прощались перед своим завтрашним христианским союзом; и, наконец, с трудом, но Иван Антонович отправился с гречанкой в путь. Идти было порядочно: Лаида жила в противоположном конце города.

Было тихо и спокойно: скифы уже отвели свои орды от города, вглубь степей, но кислый запах их овчин и горький  пепелищ по-прежнему чувствовался в ночном воздухе Никония.

Лаида взяла под руку Ожогина и тихо спросила:

 Иван, скажи, а тебе нравится Наташа?

Ожогин пожал плечами:

 Она  сестра моего друга; мы вместе были перенесены к вам из будущего; как она может мне не нравиться?

Лаида нахмурилась:

 Я не о том спрашиваю. Она тебе нравится, как женщина? Ты любишь ее?

Любит ли он Наташу? Ожогин глубоко задумался. Да, бесспорно, любит. Но что толку от любви, для которой нет даже надежды на взаимность? Не лучше ли тогда выжечь в ее себе, как выжигают тифозную болячку, чтобы не заразиться тифом? И молчать, никому не говорить об этом? …

 Наташа? Чем-то она мне нравится, чем-то нет. В целом, у меня к ней сложное отношение, Лаидочка.

 Я так и знала!

тихо вздохнула гречанка,

 А вот меня никто не любит …

Дошли до калитки  двор, дом, где жила Лаида. Здесь внезапно эллинка круто обернулась к нему, прижалась головой к его груди и шепотом спросила:

 Иван, ты побудешь со мной еще?

Ожогин кивнул: да, он готов остаться!

Лаида взяла его за руку и, приложив палец к губам, провела вовнутрь, в свою комнату.

Усадила на какую-то скамеечку, почти ощупью налила из холодной ойнохойи фиал вина. Ожогин жадно выпил, вернул ей чашу. Лаида приняла ее обратно и стала спокойно и нехлопотно, как примерная жена мужу, готовить семейное ложе, между сим сделав знак Ивану Антоновичу раздеваться.

Потом сама сбросила пеплос, верхний хитон и осталась в полупрозрачном нижнем хитоне. Вот и он, аккуратно свернутый, лег на стоявший рядом сундучок.

 Это будет моя брачная ночь,  тихо шепнула она Ивану Антоновичу, укладывая его рядом с собой,  Уж лучше ты, Иван, чем эти грязные овчинники …

И заплакала навзрыд, уткнувшись в плечо Ожогину.

 Отец не проснется?

тихо спросил ее Иван Антонович, погладив по волосам.

Лаида, улыбнувшись сквозь слезы, покачала головой:

 Нет, у меня спит, как убитый. И даже ни разу не встает ночью, как некоторые мужчины.

А потом подняла удивленные, полные слез, глаза на Ожогина:

 Ну что же ты? Делай это! Ведь я твоя жена!

Ожогин вернулся домой перед самым рассветом: к его счастью, к этому времени еще никто не встал, и их «брачная ночь» с Лаидой осталась навсегда тайной для окружающих. А утром всем домашним было уже не до Ивана Антоновича: нужно было идти провожать Наташу на площадь, на место сбора всех заложниц.

На площади возле Пританея, собрался весь Наташин фиас: Савл, Деметрия и иже с ними  всего человек пятнадцать. Они принесли Наташе и Лаиде живые цветы, и, прощаясь, многократно вынимали из-за пазухи и целовали свои крестики,  в знак преданности Иисусу … Наташа плакала сквозь слезы, видя такую верность Христу …

Но и с Сергеем, Иваном Антоновичем, Агафоном, Конунгом и другими своими «нехристианами» она прощалась не менее тепло. Ожогину она пожала руку и поцеловала его в небритую щеку,  чего не было уже очень давно.

И сказала:

 Иван, будь всё время рядом с Сережей,  пожалуйста,  и все будет хорошо!

Но, конечно, главным для Ожогина было прощание с рыдавшей в три ручья Лаидой. Девушка долго не могла отнять своей русой головки от его груди и обещала, обещала, обещала:

 Дождись меня, Иван, обязательно дождись …

Наконец, Агесандр и Лисигор объявили отправление.

И в последний раз Наташа, рыдая, бросилась в объятья брата, и он нежно обнял ее и поцеловал.

 Прощай, сестренка! Держись там, и мы обязательно тебя вызволим,

глухо молвил Сережа.

Наташа слабо улыбнулась, разжала руку брата, … и кортеж повозок медленно тронулся к городским воротам, а там, мимо Волчьего кладбища,  в степь, в назначенное варварами место, где они должны были принять всех заложниц, предварительно пересчитав их по головам.

Сергей внял уговорам сестры («Долгие проводы  лишние слезы, Сережа!»), и не поехал передавать ее и остальных пленниц скифам; сделать это должны были Демарат и Лисигор.

Они вернулись лишь поздно вечером и скупо сообщили, что сколоты не стали никого отводить и сразу развезли всех заложниц по своим кочевьям.

Отправив женщин, архонты занялись сбором выкупа. В городской казне удалось кое-как наскрести двадцать талантов с гаком, еще двадцать пять отправились собирать послы в союзные города, а все остальные должны были собрать сами никонийцы. Но эти сборы шли мучительно медленно, каждый из горожан стремился поменьше внести самому и побольше переложить на другого, и Агесандр всерьез опасался, что сбор выкупа могут занять куда более трех месяцев, и тем самым под угрозу будет поставлена жизнь и безопасность никонийских пленниц …
С уходом Наташи дом Сергея Наливайко сильно опустел. Он, словно сиротливый воробышек на ноябрьском ветру, прижал к своему тельцу слабые крылышки. Оставались Исмения, Бета, но это было для Ивана Антоновича уже не то, что требовалось.

Мрачный и сурово насупившийся, он брел по веселящемуся Никонию, и предавался, предавался, предавался свои мрачным думам. Да, скифы ушли, Никоний с честью выдержал осаду, но Наташа! Как она могла на такое решится? Что она хочет доказать и показать всем этим  ему, Сергею, своему фиасу? Вернется ли она из плена живой и невредимой?

Как она там проживет три необходимых месяца? Сбор откупа идет крайне медленно, Сергей уже продал все, что было возможно, и быстро внес требуемый от него талант, … а вот остальные горожане явно медлят и не спешат расставаться со своими кошёлками … и этот факт сильно тревожит и его, и Сергея.

Гуляя, справа от себя Ожогин углядел кабачок «В ладье Харона» с его знаменитым на весь Никоний кабатчиком Клеоном,  и услышал оттуда веселые голоса и песни. Захотелось зайти, как-то развеяться.

Низко пригнувшись, он прошел вовнутрь,  к столам, за которыми сидели большей частью ему знакомые никонийцы. Здесь были Агафон, Пасикл, Эвмей и другие его знакомцы. Они все были хмельны от вина и счастья. Сияющий Агафон первым увидел Ожогин и закричал, маня его к себе:

 Иван, иди к нам за стол! Скорее, скорее!

Ожогин неуверенно подплелся: ему тут же налили цельную кружку дорогого фасосского, и под руководством дирижировавшего руками Пасикла стол дружно запел:

^ Где вино? Долой кручину!

Что за прибыль, если буду

В размышлениях томиться?

Мы грядущего не знаем,

Жизнь для нас одна загадка!

Ожогин вяло выпил вместе со всеми, но ему тут же налили еще.

 Тост, Иван! Тост! Твоя здравица!

крикнул Пасикл, и все затихли с полными кружками в руках, уставившись на Ивана Антоновича. Тот смутился, замялся, не зная, что говорить …

 Смелее, учитель!

крикнул ему Агафон со своего места.

Ожогин, откашлявшись, поднял свою кружку и сказал:

 За женщин, за наших соотечественниц, … тех, что сейчас томятся у варваров. За то, чтобы они вернулись обратно и поскорее!

«И за Наташу!», мысленно добавил он.

Завсегдатаи клеонова заведения недоуменно переглянулись между собой: у эллинов было не принято пить за ныне живущих, и тем более за женщин. Вот за богов,  Афродиту, Аполлона, Диониса,  героев или титанов,  Ахилла, Прометея,  умерших или павших на поле боя,  это да, … Произносить здравицы в честь живущих,  это, значит, бросать вызов богам и вызывать у них зависть, а это вряд ли стоит делать в здравом уме,  ведь боги могут и обидеться …

Впрочем, возражать тостущему также было не принято, вот почему за возвращение заложниц нехотя, но все же выпили.

Затем все тот же старый забияка Эвмей добавил себе еще винца, и с ехидством вспомнил про Наташу:

 Ну, а как там ваша христианская братия, гелон? Как она поживает без своей первосвященницы? Еще случаем не оплакивает ее?

Вопрос был вдвойне каверзный: Эвмей наверняка знал, что Ожогин не входит в фиас Наташи: ему нужно было только по пьяной дури поддеть Ивана Антоновича и всю «гелонскую» семейку Сергея Наливайко.

Ожогин был предельно холоден и резок в своем ответе:

 Наши проблемы тебя не касаются, Эвмей! Потому не суй свой нос, куда не следует!

 Чего это вдруг, гелон?

стал задираться не в меру напившийся бывший стражник.

Почувствовав начало ссоры, вмешался Пасикл:

 Тише вы, петухи! Эвмей, твоя здравица!

Последний, пошатываясь на месте, медленно поднялся из-за стола:

 Здравица? Хорошо, Пасикл! Я предлагаю тост за Атея!

Все обомлели:

 За кого, Эвмей?!

 За скифского царя! Чтоб он драпал отсюда так на четвереньках, что его ноги постоянно опережали его руки!

 Как это?!  воскликнул Агафон,  А ну-ка, изобрази!

Эвмей поставил чашу на стол, уперся руками и коленями в пол, и смешно приподняв свой отвислый зад, заковылял поперек комнаты: присутствующие просто попадали от смеха. Затем Эвмей, тоскливо взвизгивая, запрыгал, как заяц, ставя руки впереди ног: это вызвало новый взрыв смеха. Заулыбался этому фарсу даже Ожогин, отставивший на время свой фиал с вином.

Ссора была им вмиг забыта, и, облегчив душу еще несколькими фиалами доброго фасосского, он вместе со всеми остальными  Агафоном, Пасиклом, Эвмеем,  отправился на улицу гулять и пускать зажженные стрелы вверх, в небо,  отмечать отражение скифского нашествия и победу над Атеем, базилевсом варваров.
Неделю праздновал Никоний уход Атея и свое избавление от сколотов, и, как и предполагали Атей и Домоксарф, туман винных паров сильно притупил бдительность никонийских стражников и разведчиков. Скифским военачальникам удалось блестяще провести скрытый маневр «отхода-возвращения», и, когда в глухую безлунную ночь темная масса скифской конницы неожиданно возникла у стен Никония, там ее уже точно никто ждал. Зацепившись арканами, лазутчики врага взобрались на стены, обезвредили сонных часовых, и тяжело скрипнув затворами, открыли ворота города для своих главных сил. Под утро скифы вошли в беззащитный Никоний и начали хладнокровно вырезать тех, кто им оказывал хоть малейшее сопротивление. А с теми, кто такого сопротивления им не оказывал (женщины, дети, старики) поступали по-всякому: либо убивали сразу, либо тяжело калечили, предоставляя умирать самим, либо отправляли в обоз,  с тем, чтобы сделать своими рабами и рабынями.

Никоний погрузился в жуткий котел разгрома, варварства и хаоса, где человеческая жизнь значила не более жизни букашки, глупо ползущей себе на смерть прямо под удар скифского сапога.
Сергей проснулся от ледяного, царапающего душу женского выкрика.

Он открыл глаза лишь на мгновенье и поначалу решил, что это ему почудилось. Но взывающий о помощи женский крик снова повторился; на этот раз к нему присоединился чей-то гортанный рев.

Старший Наливайко глянул на жену: Исмения спокойно спала рядом, раскидав по белоснежной подушке свои смоляные волосы. Тогда Сергей осторожно, стараясь не потревожить супругу, встал с постели и подошел к узкому, как бойница, окну.

И тут же от него отпрянул: над Никонием полыхало багровое пламя пожара! Где-то по дальним закоулкам метались чьи-то тени и раздирающие слух крики жертв перемежались со звериным рыком победителей.

В одно мгновенье старший Наливайко понял все: город захвачен врагами, и, очевидно, это были сколоты: «Проклятый Атей! Ты снова оставил нас, эллинов, в дураках!».

Пробудившаяся между тем Исмения незаметно подошла к нему и, через плечо мужа глянув в окно, в ужасе вскрикнула и закрыла лицо ладонями. Сергей мгновенно повернулся к жене:

 Буди всех, забирай Ахилла! Я возьму оружие! Только быстро!

Исмения бросилась в детскую, по пути разбудив Бету, Гектора и Ожогина. Также вместе с остальными проспавший взятие города Иван Антонович долго ничего не мог понять со сна, и лишь жесткий окрик Сергея, наконец, привел его в чувство:

 Скорее, Иван, черт возьми! Город взят, нам надо уходить!

В три минуты отряд Сергея был готов к выступлению: Исмения взяла на руки сына, Бете поручили деньги и драгоценности, мужчины разобрали оружие, Сергей и Иван Антонович также надели панцири. Луки Сережа брать не стал, ограничившись мечами, легкими щитами и короткими метательными копьями  дротиками.

Сделано это было вовремя: варвары уже ломились в дом, ломая запоры, выбивая крепкими плечами и оружием его двери:

 Эй, кто там! Открывайте, а то всех зарубим!

Сергей поднес палец к губам и указал кивком головы в сторону задней калитки, где еще было тихо.

Вдруг не ко времени расплакался маленький Ахилл и, услышав детский плач, нападавшие утроили усилия. Но еще до того, как запоры были взломаны, маленькое войско Сережи уже покинуло свой дом, оставляя его на безжалостное разграбление врагам.

Сергей повел его вниз, в порт, где, как он еще надеялся, еще не было варваров. Вероятно, это было оправдано, и в минуту страшной катастрофы порт оставался единственным местом, откуда можно было благополучно покинуть Никоний. Но, к сожалению, Сереже не повезло по дороге. Едва они прошли несколько переулков, как им навстречу, из бокового заулка с факелами в руках вынырнули пятеро всадников на пританцовывающих задом крепконогих лошаденках. Увидев впереди желанную добычу в виде двух женщин, они, оттесняя конскими крупами друг друга, безрассудно ринулись на отряд:

У-ла-ла! Папай, Папай!

Сергей, Ожогин и Гектор встали плечом к плечу, заслоняя обеих женщин, но скифы просто сшибли их с ног своими лошадьми. Первым вскочил на ноги Гектор, но он не успел даже поднять меча, как один из нападавших, развернувшись, на ходу срубил его своим акинаком. Точнее даже, не срубил, а перерубил надвое, плавно проведя остро отточенным мечом поперек туловища несчастного фригийца. Тотчас трое скифов повернулись против Ожогина и Сергея, а еще двое захлестнули арканами Исмению и Бету.

Слепой от бешеной ярости Сергей кинулся вперед, на врагов. Два метких броска дротика,  и один из сколотов неуклюже сполз со своего коня, а второй с воем схватился за раненое плечо. Сергей ударил мечом третьего, и проскочил к оставшимся двум варварам, захватившим своими волосяными веревками женщин. Однако сколоты одним движением вытряхнули из-за спины луки, и прежде чем Сергей успел добежать до них, выпустили в Наливайко две стрелы.

Первую из них Сережа сумел отразить щитом, а вторая ударила в панцирь спереди, но не пробила его, хотя и сильно толкнула Сергея. Он на мгновенье споткнулся, и тут же услышал отчаянный крик Ожогина:

 Сергей, сзади!

Это раненый в плечо сколот уже нацелился в Сергея из своего лука. Сережа обернулся, разворачивая щит, но поздно, поздно! Близко пущенная стрела с каленым железным наконечником легко прошла сквозь тонкие медные пластинки панциря (на спине он был гораздо слабее, чем на груди) и вошла прямо под левую лопатку, насквозь пробив легкое и задев сердце. Сергей остановился на бегу и рухнул на землю: мутное красное пятно обагрило его спину, изо рта хлынула сначала пена, а затем стала медленно вытекать темно-алая струйка крови.

Исмения, рванув свой аркан, с отчаянным криком бросилась к мужу, но держащий ее на своей петле скиф потянул обратно, и Исмения выронив из рук Ахилла, покатилась по земле. Другой скиф, державший Бету, повел туда своей лошадью, и то ли умышленно, то ли нечаянно наступил копытом своего коня на Ахилла: младенец только чуть ойкнул и затих навсегда.

Сколоты потянули онемевшую Бету и бившуюся в припадке Исмению вслед за собой, совершенно забыв при этом про затаившегося неподалеку Ожогина (тот предусмотрительно погасил свой факел)  правда, не все, один из них,  первый, в которого бросил дротик Сережа, был смертельно ранен и лишь слабо стонал в пяти метрах от Ожогина.

Когда варвары ушли, Иван Антонович, минуя умирающего скифа, осторожно подкрался к Сергею: но тот уже переживал предсмертную агонию. Захлебываясь кровью, он судорожно схватил слабеющей рукой Ожогина и прошептал булькающим голосом:

 Исмения … спаси ее, Иван, … Исмения …

Губы его дернулись в последний раз, родимое пятно на лице в потуге взбугрилось синим ячменем и Сережа, всхрипнув, вслед за своим маленьким сыном погрузился в сон вечного небытия.

 Сергей! Сергей!

закричал Иван Антонович.

Это было напрасно: старший Наливайко уже не мог слышать его, а Ожогину надо было спасать собственную шкуру.

Пригнувшись в три погибели, он двинулся вниз, в порт.

Медленно, осторожно, крадучись, иногда чуть ли не ползком, он пробирался вниз по освещенным багровым пламенем никонийским заулкам. Боль, отчаяние, вызванные жуткой и нелепой гибелью Сергея, не отпускали его ни на мгновенье. Иногда он был готов ринуться с мечом в руке на первого попавшегося ему сколота, и лишь твердая воля внутри себя самого, взывавшая к благоразумию, в последний момент останавливала Ивана Антоновича у края пропасти на последнем шаге.

Так, медленно-медленно, ползком-бочком, он докрался, наконец, до причалов на Тирасе. Здесь было полно трупов растерзанных и убитых никонийцев,  Ожогин насчитал их не менее пятнадцати,  из числа тех, кто в слепом отчаяньи пытался добраться до спасительной лодки или еще какого-нибудь плавсредства. Парочка кораблей, притаившихся в порту на эту ночь, вероятно, уплыли сразу, при первых пожарах, которые зажгли в городе скифы. Так что оставались только лодки: шлюпки или челноки, но все они были уже угнаны спасающимися от врагов горожанами.

Так что уплыть оказалось не на чем. Поминутно озираясь наверх, где из-за любого угла могла выскочить косматая фигура сколота, Ожогин стал тщательно обшаривать все причалы. Возле одного из них он наткнулся на два совсем свежих мертвых тела, и от удивления отпрянул  это были сколоты! На груди каждого их них виделось расплывшееся красное пятно крови.

Рядом лежало тело молодой женщины: нагнувшись над ней, Ожогин вскрикнул от ужаса: это была Исмения. Горло запрокинутой набок головы было наполовину перерублено алым запекшимся разрубом, длинные черные волосы раскиданы по бокам, хитон полузадран, пальцы ладошек в последней конвульсии скребут прогнившие доски причала. А в двух шагах от Исмении  воткнутое в землю лезвие кинжала из особо суперкрепкой черной бронзы …

Потрясенный, Иван Антонович не сразу сумел в деталях восстановить картину происшедшей трагедии, а когда его разум и мышление немного прояснились, он понял все: жена Сергея, уходя из дома, позаимствовала на всякий случай из коллекции мужа небольшой кинжальчик, а когда захватившие ее в плен сколоты, попытались ее здесь же, прямо на причале, изнасиловать, двумя точными уколами своей хрупкой ручонки убила обеих. Но, к несчастью, рядом оказался  случайно или не случайно,  еще и третий варвар, к которому она не успела подступиться, а он-то и оказался куда проворнее своих двух убитых соплеменников …

Добавить оказалось в этом случае больше ничего,  ни ушедшим в Аид Сергею, Исмении и маленькому Ахиллу, ни самому Ивану Антоновичу.
Лодки Ожогин так и не нашел, зато нашел запрятанный кем-то под сваи пристани плотик, и наспех оседлав его, и, оттолкнулся длинным шестом и поплыл вниз по Тирасу.

Все дальше и дальше отходило от него багровое зарево над рекой, обозначавшее Никоний, и постепенно для Ивана Антоновича стихли и крики жертв, и победный вой сколотов, и ржание скифских лошадей, и треск обрушающихся в пожаре эллинских домов …

Спустя полчаса он доплыл до родной ему Фиски, и, подрулив к ее причалу, выбрался на пустынный берег.

Здесь Ожогин перебрался низенький ров, огораживавшем селение от степи, пробрался в чей-то сарай, с трудом нашел дверь вовнутрь, и, нащупав в углу небольшой сеновал, лег и забылся на нем тяжелым сном.

Позади его оставался горящий Никоний, павший смертью храбрых Сережа и канувшая в небытие скифского плена Наташа.


1   2   3   4   5   6   7   8   9

Похожие:

Ифигения iconМузей Леси Украинки
Выдающаяся украинская поэтесса Леся Украинка (1871-1913) три года проживала в Крыму, который стал колыбелью ее творчества. Здесь...

Ифигения iconГостиничный комплекс «Таврия»
Черного моря у подножья горы Ифигения, в парковой зоне, являющейся памятником природы. Это уютный комфортабельный комплекс, состоящий...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница


<