Социальное конструирование реальности




НазваниеСоциальное конструирование реальности
страница3/20
Дата публикации15.06.2013
Размер3.01 Mb.
ТипДокументы
uchebilka.ru > История > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20
^

Введение

Проблема социологии знания



Основные положения аргументации этой кни­ги содержатся уже в ее названии и подзаголовке: реальность социально конструируется, и социо­логия знания должна анализировать процессы, посредством которых это происходит. Ее ключе­вые термины - "реальность" и "знание" — тер­мины, которые используются не только в повсед­невной речи, но и в философской традиции, име­ющей длительную историю. Сейчас нет нужды обсуждать семантические сложности повседнев­ного или философского использования этих тер­минов. Для наших целей достаточно определить "реальность" как качество, присущее феноме­нам, иметь бытие, независимое от нашей воли и желания (мы не можем "от них отделаться"), а "знание" можно определить как уверенность в том, что феномены являются реальными и об­ладают специфическими характеристиками. Именно такой (надо сказать, упрощенный) смысл вкладывают в данные термины и рядовой человек, и философ. Обычный человек живет в мире, который является "реальным" для него, хотя и не все его аспекты "реальны" для него в равной степени и он "знает", хотя и с разной степенью уверенности, что этот мир обладает та­кими-то и такими-то характеристиками. Конеч­но, философ будет задавать вопросы относитель­но предельного статуса как "реальности", так и "знания". Что является реальным? Откуда это нам известно? Это один из наиболее древ­них вопросов не только чисто философского ис­следования, но и человеческого мышления как такового. Вероятно, именно поэтому вторжение социолога на освященную веками интеллекту­альную территорию вызовет недоумение у обыч­ного человека и ярость у философа. Посему важ­но с самого начала пояснить как смысл, в кото­ром мы используем эти термины в контексте со­циологии, так и то, что у нас нет никаких претен­зий на решение социологией этих старых фило­софских вопросов.

Если бы мы собирались педантично следовать своим аргументам, то, употребляя вышеуказан­ные термины, каждый раз должны были бы да­вать их в кавычках, что стилистически излишне. Однако употребление кавычек — ключ к понима­нию того. Как эти термины применяются в социо­логическом контексте. Можно сказать, что соци­ологическое понимание "реальности" и "знания" находится где-то посередине между пониманием их рядовым человеком и философом. Рядовой че­ловек обычно не затрудняет себя вопросами, что для него "реально" и что он "знает", до тех пор, пока не сталкивается с проблемой того или иного рода. Он считает свою "реальность" и свое "зна­ние" само собой разумеющимися. Социолог не может сделать этого хотя бы только вследствие

понимания того факта, что рядовые люди в раз­ных обществах считают само собой разумеющи­мися совершенно различные "реальности". Бла­годаря самой логике своей дисциплины социолог вынужден спрашивать - если не что-то еще, -нельзя ли объяснить разницу между двумя "ре­альностями" огромными различиями этих двух обществ. С другой стороны, философ в силу сво­ей профессии вынужден ничего не принимать на веру и стремиться к достижению максимальной ясности в отношении предельного статуса того, что рядовой человек считает "реальностью" и "знанием". Иначе говоря, философ стремится решить, где кавычки нужны, а где их можно спо­койно опустить, то есть отделить обоснованные утверждения о мире от необоснованных. Понят­но, что социолог не может этого сделать. Если не стилистически, то логически социолог должен иметь дело с кавычками.

Например, рядовой человек может считать, что обладает "свободой воли" и поэтому "отвеча­ет" за свои действия, в то же время не признавая этой "свободы" и "ответственности" за детьми и лунатиками. Философ любыми доступными ему методами будет исследовать онтологический и эпистемологический статус этих понятий. Сво­боден ли человек? Что такое ответствен­ность? Каковы пределы ответственности? Как можно все это знать? И тому подобное. Нет нуж­ды говорить, что социолог находится не в том по­ложении, чтобы давать ответы на эти вопросы. Однако что он может и должен сделать - так это спросить, как получается, что понятие "свобода" считают само собой разумеющимся в одном обществе, но не в другом, как "реальность" этого понятия поддерживается в одном обществе и, что еще интереснее, как эта "реальность" может быть однажды утеряна индивидом или всем кол­лективом.

Таким образом, социологический интерес к проблемам "реальности" и "знания" объясняет­ся прежде всего фактом их социальной относи­тельности. То, что "реально" для тибетского мо­наха, не может быть "реальным" для американ­ского бизнесмена. "Знание" преступника отлича­ется от "знания" криминалиста. Отсюда следует, что для особых социальных контекстов харак­терны специфические агломераты "реальности" и "знания", а изучение их взаимосвязей - предмет соответствующего социологического анализа. Так что потребность в "социологии знания" воз­никает, как только становятся заметными разли­чия между обществами в понимании того, какое знание считается в них само собой разумеющим­ся. Кроме того, дисциплина, называющая себя так, должна изучать те способы, посредством ко­торых "реальности" считаются "познанными" в том или ином обществе. Другими словами, со­циология знания должна иметь дело не только с эмпирическим многообразием "знания", суще­ствующим в различных человеческих обществах, но и с процессами, с помощью которых любая си­стема "знания" становится социально признанной в качестве "реальности".

Согласно нашей точке зрения, социология зна­ния должна изучать все то, что считается в обще­стве "знанием", невзирая на обоснованность или необоснованность (по любым критериям) такого "знания". И поскольку всякое человеческое "зна­ние" развивается, передается и сохраняется в со­циальных ситуациях, социология знания должна попытаться понять процессы, посредством кото­рых это происходит и в результате чего "знание" становится само собой разумеющейся "реальнос­тью" для рядового человека. Иначе говоря, мы считаем, что социология знания имеет дело с анализом социального конструирования реаль­ности.

Такое понимание сферы собственно социоло­гии знания отличается от того, что обычно счи­тали предметом дисциплины, носящей это назва­ние вот уже сорок лет. Поэтому, прежде чем мы начнем изложение своих взглядов, было бы по­лезно бросить хотя бы беглый взгляд на предше­ствовавшее развитие этой дисциплины и объяс­нить, в чем и почему мы вынуждены отклонить­ся от нее.

Термин "социология знания" (Wissenssoziologie) был введен в употребление Максом Шелером1 Это было в 1920-е годы, в Германии, а Макс Шелер был философом. Три этих факта очень важ­ны для понимания генезиса и дальнейшего разви­тия новой дисциплины. Социология знания воз­никла в философском контексте и в определен­ной ситуации интеллектуальной истории Герма­нии. Хотя новая дисциплина впоследствии была помещена собственно в социологический кон­текст, особенно в англоязычном мире, она про­должала сталкиваться с проблемами той интел­лектуальной ситуации, в которой возникла. В ре­зультате социология знания оставалась перифе­рийной дисциплиной среди большей части социологов, не разделявших тех проблем, которые вол­новали германских мыслителей в 20-е годы XX века. Больше всего это касалось американ­ских социологов, которые смотрели на эту дис­циплину главным образом как на маргинальную специальность с присущими ей европейскими осо­бенностями. Важнее, однако, то, что во взаимо­связи социологии знания с первоначальными ее проблемами видели теоретическую слабость даже те, кто испытывали интерес к этой дисциплине. Как ее защитники, так и более или ме­нее безразличные к ней социологи смотрели на социологию знания как на своего рода социоло­гическое истолкование истории идей. Это приве­ло к большой близорукости в отношении потен­циальной теоретической значимости социологии знания.

Существовали самые различные определения сущности и сферы социологии знания, и можно было бы сказать, что история этой субдисципли­ны была тем самым историей различных ее опре­делений. Однако, по общему мнению, предметом социологии знания является взаимосвязь челове­ческого мышления и социального контекста, в рамках которого он возникает. Так что можно сказать, что социология знания представляет со­бой социологический фокус гораздо более общих проблем, а именно экзистенциальной детермина­ции (Seinsgebundenheit) мышления как такового. Хотя здесь в центре внимания социальный фак­тор, теоретические трудности сходны с теми, ко­торые возникают в тех случаях, когда предпола­гается, что человеческое мышление детермини­ровано другими факторами (историческими, психологическими, биологическими). Все эти случаи объединяет общая проблема в какой степени мы­шление зависит или нет от предполагаемых де­терминирующих факторов.

Вероятно, корни этой важной для современ­ной немецкой философии проблемы уходят в ис­следования исторической школы, которая была одним из величайших интеллектуальных дости­жений Германии XIX века. Благодаря усилиям научно-исторической школы и метода, не имею­щего себе равного ни на одном из этапов интел­лектуальной истории, прошлое оказалось для со­временного человека "воссозданным настоя­щим" с удивительным многообразием форм мы­шления. Трудно оспаривать требование немецкой школы к исходной позиции этого предприятия. Поэтому неудивительно, что теоретическая про­блема, поднятая позднее, наиболее глубоко должна была быть прочувствована в Германии. Проблему эту можно определить как головокру­жение от относительности. Эпистемологическое измерение этой проблемы очевидно. На эмпири­ческом уровне это означает исследование - столь тщательное, насколько возможно. - конкретных взаимосвязей между мышлением и его историче­ским контекстом. Если эта интерпретация верна, то социология знания поднимает проблему, пер­воначально поставленную исторической шко­лой - конечно, в более узких рамках, но, в сущно­сти, проявляя интерес к тем же самым вопросам2.

Ни в широком, ни в узком смысле эта пробле­ма не нова. Понимание того, что ценности и ми­ровоззрения имеют социальное происхождение, можно найти уже в античности. По крайней мере начиная с эпохи Просвещения это понимание становится главной темой современного западно­го мышления. Можно было бы привести веские аргументы в пользу ряда "генеалогий" для глав­ной проблемы социологии знания3. Даже можно было бы сказать, что эта проблема in mice уже содержится в знаменитом изречении Паскаля: то, что истинно по одну сторону Пиренеев, ошибоч­но - по другую4. Однако непосредственными ин­теллектуальными предшественниками социоло­гии знания являются три направления герман­ской мысли XIX столетия - марксизм, ницшеан­ство и историцизм.

У Маркса берет свое происхождение основное положение социологии знания о том, что соци­альное бытие определяет человеческое созна­ние5. Было много споров по поводу того, какую именно детерминацию Маркс имел в виду. Одна­ко бесспорно, что "борьба с Марксом", которая была характерна не только для социологии зна­ния на начальной стадии ее развития, но и для "классического периода" социологии вообще (особенно явная в работах Вебера, Дюрктейма, Парето), на самом деле была по большей части борьбой с ошибочной интерпретацией Маркса современными марксистами. Это утверждение кажется еще более достоверным, когда подума­ешь о том. что лишь в 1932 году была заново от­крыта очень важная работа Маркса "Экономико-философские рукописи 1844 г.", и лишь после второй мировой войны стало возможным полно­стью оценить значение этого открытия для пони­мания Маркса. Как бы то ни было, социология знания унаследовала от Маркса не только наиболее глубокую формулировку ее центральной проблемы, но также несколько ее ключевых по­нятий, среди которых особо следует отметить та­кие понятия, как "идеология" (идеи как оружие социальных интересов) и "ложное сознание" (мышление, которое отчуждено от реального со­циального бытия мыслящего).

Особое впечатление на социологию знания было произведено понятиями Маркса "субструк­тура/суперструктура" (Unterbau/Uberbau). Вокруг правильной интерпретации этих Марксовых по­нятий разгорелась бурная полемика. Позднее марксизм (например, Ленин) пытался отождест­вить "субструктуру" tout court с экономической структурой, а суперструктура считалась ее непо­средственным "отражением". Сейчас совершен­но ясно, что это искажение мысли Маркса, пред­ставляющее собой скорее механистический, чем (как предполагалось) диалектический вид эконо­мического детерминизма. Маркс указывал на то, что человеческое мышление производно от че­ловеческой деятельности (точнее, труда) и от со­циальных взаимосвязей, возникающих в резуль­тате этой деятельности. Базис ("субструктуру") и надстройку ("суперструктуру") можно лучше понять, если соответственно рассматривать их как человеческую деятельность и мир, создан­ный этой деятельностью6. В любом случае, начи­ная с Шелера, фундаментальная схема "суб/суперструктуры" в той или иной мере была взята на вооружение социологией знания и всегда с по­ниманием того, что существует некая связь меж­ду мышлением и, отличной от него, "основопола­гающей" реальностью. Притягательность этой схемы была велика, несмотря на то что многие положения социологии знания были сформули­рованы явно в пику марксизму, и то, что в ее рам­ках существовали разные взгляды на природу взаимосвязи двух компонентов этой схемы.

В менее явной форме социологией знания бы­ли восприняты ницшеанские идеи. Но они были весьма созвучны общему интеллектуальному фо­ну и тому "настроению", в контексте которых возникла сама социология знания. Ницшеанский антиидеализм, отличающийся от марксизма ско­рее по содержанию, чем по форме, дает социологии знания дополнительную перспективу, в кото­рой человеческое мышление выступает в качест­ве инструмента в борьбе за выживание и власть7 Ницше разработал свою собственную теорию "ложного сознания", анализируя социальное зна­чение обмана, самообмана, иллюзии, присущих человеческой жизни. Его понятие "Ressentiment" в качестве фактора, порождающего определен­ные типы человеческого мышления, было непо­средственно заимствовано Шелером.

В более общем виде можно сказать, что соци­ология знания есть своеобразное применение то­го. что Ницше удачно называл "искусством подо­зрения"8.

Историцизм, особенно в дильтеевском вариан­те, непосредственно предшествовал социологии знания9. Историцизму было присуще поразитель­ное ощущение относительности всех перспектив, то есть неизбежной историчности человеческого мышления. Характерное для историцизма ут­верждение. что ни одну историческую ситуацию нельзя понять иначе, как в ее собственных терминах, легко превратить в утверждение, подчер­кивающее социальный контекст мышления. Оп­ределенные исторические понятия типа "ситуа­ционный детерминизм" (Standortsgebundenheit) и "место в жизни" (Sitz im Leben) могут быть пе­реведены как "социальное размещение" мышле­ния. Историцистское наследие социологии зна­ния предполагает, что у нее есть большой инте­рес к истории и предрасположенность к исполь­зованию по существу исторического метода. Этот факт уже сам по себе ставит ее в маргиналь­ное положение в американской социологии.

Интерес Шелера к социологии знания и к со­циологическим вопросам вообще был, по сути дела, лишь эпизодом в его философской карье­ре10. Его конечной целью было создание фило­софской антропологии, которая могла бы выйти за пределы относительности точек зрения, зави­сящих от исторического и социального размеще­ния. Социология знания должна была служить инструментом для достижения этой главной це­ли, способствующим устранению трудностей, связанных с релятивизмом, чтобы затем можно было перейти к решению философской задачи. Шелеровская социология знания в подлинном смысле слова является служанкой философии (ancilla philosophiae), и к тому же - весьма специ­фической философии.

По своей ориентации шелеровская социология знания является, в сущности, негативным мето­дом. Шелер утверждал, что взаимосвязь между "идеальными факторами" (Idealfaktoren) и "ре­альными фaктоpaми"(Realfaktoгen) - термины, которые весьма напоминают схему базиса/надстройки (суб/суперструктуры), - была исключи­тельно регулятивной. То есть "реальные факто­ры" регулируют условия, при которых опреде­ленные "идеальные факторы" могут появляться в истории, но не могут влиять на содержание по­следних. Иначе говоря, общество определяет на­личие (Dasein), но не природу (Sosein) идей. Тогда социология знания оказывается процедурой, с помощью которой изучают процесс социально-исторического отбора идеационных содержаний. При этом понятно, что само содержание идей не­зависимо от социально-исторической обуслов­ленности, а значит, недоступно социологическо­му анализу. Если метод Шелера изобразить кра­сочно, то он будет выглядеть так: он бросает ог­ромный кусок дракону относительности, но лишь для того, чтобы легче войти в замок онтологиче­ской несомненности.

В рамках этой интенционально ограниченной системы отсчета (что совершенно неизбежно) Шелер детально анализировал способ, с помо­щью которого общество упорядочивает челове­ческое знание. Он подчеркивал, что человеческое знание в обществе дано индивидуальному воспри­ятию a priori, гарантируя индивиду смысловой по­рядок. Хотя этот порядок и связан с определен­ной социально-исторической ситуацией, он ка­жется индивиду естественным способом видения мира. Шелер называл это "относительно-естест­венным мировоззрением" (relativnaturalische Weltanschauung) общества. Это понятие до сих пор считается центральным для социологии знания.

"Изобретение" Шелером социологии знания послужило толчком для бурных дебатов в Германии по поводу обоснованности, сферы действия и применения новой дисциплины11. Однако вне этой дискуссии появляется другое определение социологии знания, помещающее ее в более уз­кий социологический контекст. Именно в этой формулировке социология знания вошла в англо­язычный мир. Это - формулировка, данная Карлом Мангеймом12. Можно с уверенностью ска­зать, что, когда современные социологи думают pro или con социологии знания, обычно они дела­ют это в терминах мангеймовской формулиров­ки. Что касается американской социологии, то это вполне понятно, так как в англоязычном мире социология знания получила известность фактически благодаря работам Мангейма (неко­торые были написаны по-английски в то время, когда Мангейм преподавал в Англии после его отъезда из Германии с приходом нацистов к влас­ти, или были переведены с немецкого), тогда как работы Шелера по социологии знания до сих пор не переведены на английский. Кроме этого фак­тора "диффузии", работы Мангейма в гораздо меньшей степени, чем Шелера, перегружены фи­лософским "багажом". Это особенно верно в от­ношении последних работ Мангейма, что легко заметить, если сравнить английскую версию его главного труда "Идеология и утопия" с немецким оригиналом. Так что Мангейм становится фигу­рой более "созвучной" даже тем социологам, ко­торые критически настроены и не слишком заин­тересованы его подходом.

Мангеймовское понимание социологии знания было гораздо более широким и имеющим более серьезные последствия, чем шелеровское, возможно потому, что в его работе четко обозначе­на конфронтация с марксизмом. Согласно Мангейму, общество детерминирует не только воз­никновение, но и содержание человеческих идей, за исключением математики и части естествен­ных наук. Таким образом, социология знания ста­новится позитивным методом изучения почти любого аспекта человеческого мышления.

Примечательно, что главный интерес Мангейма был связан с феноменом идеологии. Он разли­чал партикулярное, тотальное и общее понятия идеологии - идеологии, представляющей собой только часть мышления оппонента: идеологии, представляющей мышление оппонента целиком (подобно "ложному сознанию" Маркса); идеоло­гии, характеризующей как мышление оппонента, так и наше собственное мышление (здесь, по мнению Мангейма, он шел дальше Маркса). Общее понятие идеологии поднимает социоло­гию знания на совершенно иной уровень, когда появляется понимание того, что ни одно челове­ческое мышление (кроме указанных выше ис­ключений) не свободно от идеологизирующего влияния социального контекста. Посредством та­кого расширения теории идеологии Мангейм стремился отделить главную проблему от поли­тического контекста и изучать ее как общую эпистемологии и исторической социологии.

Хотя Мангейм и не разделял онтологических амбиций Шелера, он был озабочен тем, что след­ствием его теории мог стать панидеологизм. Он вводит понятие "реляционизм" (в отличие от "ре­лятивизма"), чтобы показать эпистемологическую перспективу своей социологии знания, означающую не капитуляцию мышления перед отно­сительностью социально-исторического многооб­разия, но признание того, что знание всегда долж­но быть знанием с определенной позиции. Оче­видно, что влияние Дильтея на мышление Ман­гейма в этом вопросе имеет огромное значение -проблема марксизма решается средствами историцизма. Как бы то ни было, Мангейм считал, что хотя нельзя полностью избавиться от влияния иде­ологии, его можно было бы уменьшить, система­тически анализируя - насколько это возможно -различные социально обоснованные позиции.

Иначе говоря, объект мышления становится гораздо понятнее по мере накопления различных перспектив, в которых его можно рассматривать. В этом и состоит задача социологии знания, ока­зывающей большую помощь в поисках правиль­ного понимания человеческих явлений.

Мангейм считал, что разные социальные груп­пы весьма различаются по их способности пре­одолевать узость собственной позиции. Он возла­гал большие надежды на "свободно парящую ин­теллигенцию" (freischwebende Intelligenz - тер­мин, заимствованный у Альфреда Вебера) - про­межуточный слой, который, по его мнению, от­носительно свободен от классовых интересов. Мангейм подчеркивал также силу "утопическо­го" мышления, которое (подобно идеологии) со­здает искаженный образ социальной реальности, но (в отличие от идеологии) обладает динамично­стью для преобразования этой реальности в свое представление о ней.

Нет нужды говорить, что сделанные выше за­мечания не могут воздать должное ни шелеровской, ни мангеймовской концепциям социологии знания. У нас не было такой цели. Мы лишь ука­зали на некоторые ключевые черты двух кон­цепций, которые соответственно были названы "умеренной" и "радикальной" концепциями соци­ологии знания13. Примечательно, что последую­щее развитие социологии знания в значительной степени состояло из критики и модификаций этих двух концепций. Как мы уже отмечали, мангеймовская трактовка социологии знания про­должала иметь решающее значение для форми­рования этой дисциплины, особенно в англо­язычной социологии.

Одним из наиболее влиятельных американ­ских социологов, обративших серьезное внима­ние на социологию знания, был Роберт Мертон14. Обсуждение этой дисциплины, которому было посвящено две главы его основного труда, стало полезным введением в эту область для тех соци­ологов, которые испытывали к ней интерес. Мертон сконструировал парадигму социологии знания, иначе сформулировав ее основные темы в сжатой и ясной форме. Это - интересная конст­рукция, так как в ней он пытается совместить подход социологии знания со структурно-функ­циональной теорией. Мертоновские понятия "яв­ные" и "скрытые" функции применительно к сфере идей позволяют различать преднамерен­ные, сознательные функции идей и непреднаме­ренные, бессознательные. Хотя внимание Мертона было сосредоточено главным образом на работах Мангейма, который был для него со­циологом par excellence, он подчеркивал также значение дюрктеймовской школы и Питирима

Сорокина. Интересно, что Мертону, по-видимо­му, не удалось заметить связи социологии знания с некоторыми влиятельными направлениями американской социальной психологии, как, на­пример, теория референтных групп, которую он рассматривает в другой части той же самой работы.

У Толкотта Парсонса также есть свое толко­вание социологии знания15. Правда, его толкова­ние сводится главным образом к критике Ман­гейма. И он не пытался включить эту дисципли­ну в свою собственную теоретическую систему. Конечно, в рамках своей теории он подробно анализировал "проблему, связанную с ролью идей", но в системе отсчета, совершенно отлич­ной от шелеровской или мангеймовской социо­логии знания16. Поэтому можно было бы ска­зать, что ни Мертон, ни Парсонс существенно не выходят за пределы социологии знания, сформу­лированной Мангеймом. То же самое можно ска­зать относительно их критиков. Укажем лишь на одного из них - наиболее красноречивого — Ч.Р.Милза, который обращался к социологии знания в ранний период своего творчества, одна­ко в описательной манере, и который не внес ни­чего существенного в ее теоретическое разви­тие17.

Интересная попытка интеграции социологии знания с неопозитивистским подходом к социоло­гии вообще была предпринята Теодором Гейге­ром, оказавшим огромное влияние на скандинав­скую социологию после эмиграции из Герма­нии18. Гейгер вернулся к более узкому понима­нию идеологии как социально искаженного мышления и считал возможным преодоление идео­логии с помощью тщательного соблюдения ка­нонов научной процедуры. Неопозитивистский подход к анализу идеологии в более современной немецкоязычной социологии был характерен для Эрнста Топича, который уделял особое внимание идеологическим корням различных философ­ских позиций19. Поскольку социологический ана­лиз идеологий был важной составляющей социо­логии знания в формулировке Мангейма, боль­шой интерес к ней возник в европейской и амери­канской социологии после второй мировой вой­ны20.

Вероятно, наиболее важная попытка выйти за пределы мангеймовского понимания социологии знания была предпринята Вернером Старком, другим эмигрантом, представителем европейской школы, работавшим в Англии и Соединенных Штатах21. Он пошел дальше других в том, чтобы не делать фокусом социологии знания мангеймовскую проблему идеологии. По его мнению, задача социологии знания состоит не в раскрытии или разоблачении созданных в том или ином общест­ве идеологий, а в систематическом изучении соци­альных условий знания как такового. То есть главная проблема заключается в том, чтобы со­циология знания превратилась из социологии за­блуждения в социологию истины. Несмотря на свой особый подход, Старк, вероятно, был ближе к Шелеру, чем к Мангейму в своем понимании взаимосвязи идей и их социального контекста.

Повторим еще раз, что мы не пытались дать здесь детальный обзор истории социологии зна­ния. Мы не рассматривали здесь концепции, которые хотя и можно было бы отнести к социологии знания, не считались таковыми самими авторами. Другими словами, мы ограничились лишь теми теориями, которые разрабатываются, так ска­зать, под знаменем "социологии знания" (прини­мая во внимание, что теория идеологии является ее частью). Это поясняет один факт. Независимо от интереса некоторых социологов знания к эпистемологическим проблемам, фактически в цент­ре внимания была исключительно сфера идей, то есть теоретическое мышление. Это касается и Старка, назвавшего свою главную работу по со­циологии знания "Эссе в помощь более глубоко­му пониманию истории идей". Иначе говоря, на теоретическом уровне внимание социологии знания привлекали эпистемологические вопросы, а на эмпирическом уровне - вопросы интеллекту­альной истории.

Следует подчеркнуть, что у нас нет никаких оговорок относительно обоснованности и значи­мости этих двух совокупностей проблем. Однако нам кажется не слишком удачным, что именно эта определенная совокупность вопросов так дол­го преобладала в социологии знания. И мы поста­раемся показать, что в результате теоретическая значимость социологии знания не была до конца осознана.

Включение эпистемологических вопросов, ка­сающихся обоснованности социологического знания, в социологию знания отчасти напомина­ет попытки толкать автобус, в котором ты едешь сам. Конечно, подобно всем другим эмпиричес­ким дисциплинам, накапливающим данные, свя­занные с относительностью и детерминацией человеческого мышления, перед социологией зна­ния встают эпистемологические вопросы, касаю­щиеся как социологии вообще, так и любой дру­гой научной системы знания. Как уже отмеча­лось выше, в этом социологии знания отведена та же роль, что и психологии, истории, биологии; мы указали только три наиболее важные эмпи­рические дисциплины, представляющие затруд­нения для эпистемологии. Во всех случаях логи­ческая структура этого затруднения одна и та же: как я могу быть уверен, скажем, в моем соци­ологическом анализе нравов американцев сред­него класса перед лицом того факта, что катего­рии, используемые мной при этом, обусловлены исторически относительными формами мышле­ния, что я сам и все, о чем я думаю, детерминиро­вано моими генами и присущей мне враждебнос­тью по отношению к людям и что я сам (чего уж хуже) - представитель американского среднего класса?

Нам несвойственно игнорировать такие вопро­сы. Однако мы утверждаем здесь, что сами по се­бе эти вопросы не являются частью эмпиричес­кой социологии. Собственно говоря, они относят­ся к методологии социальных наук, то есть, по определению, скорее к философии, чем к со­циологии, которая представляет объект нашего исследования. Подобно другим эмпирическим на­укам, создающим трудности для решения задач эпистемологического характера, социология зна­ния "дает пищу" для проблем подобного рода в нашем методологическом исследовании, кото­рые не могут быть решены в рамках его собст­венной системы отсчета.

Поэтому мы исключаем из социологии знания эпистемологические и методологические про­блемы, которые волновали двух главных ее осно­воположников. Благодаря этому исключению мы отделяем себя и от шелеровского, и от мангеймовского понимания социологии знания, а также от тех, более поздних социологов знания (особенно неопозитивистской ориентации), кото­рые разделяли подобное понимание этой дисцип­лины. В нашей работе мы брали в скобки (т.е. не рассматривали) любые эпистемологические и методологические вопросы, касающиеся обос­нованности социологического анализа, как в са­мой социологии знания, так и в любой другой об­ласти. Мы рассматриваем социологию знания как часть эмпирической социологии. Конечно, цель настоящей работы имеет теоретический ха­рактер. Но наше теоретизирование относится к эмпирической дисциплине с ее конкретными проблемами, а не к философскому исследованию основ эмпирической дисциплины. Так что наше предприятие связано с социологической теорией, а не с методологией социологии. Лишь в одном разделе нашего исследования (который следует непосредственно за введением) мы выходим за пределы собственно социологической теории, но это сделано по причинам, имеющим мало об­щего с эпистемологией, что будет объяснено в свое время.

Мы должны заново определить задачу социо­логии знания и на эмпирическом уровне, то есть как теории, связанной с эмпирической социоло­гией. Как мы уже видели, на этом уровне социо­логию знания интересует интеллектуальная история, в смысле истории идей. Мы снова вынуж­дены подчеркнуть, что это в самом деле очень важный фокус социологического исследования. Более того, если эпистемологическо-методологические проблемы мы исключаем из социоло­гии знания, то историю идей считаем ее частью. Однако, по нашему мнению, проблема идей, включающая и специальную проблему идеоло­гии, составляет лишь часть проблематики социо­логии знания, причем далеко не главную.

^ Социология знания должна заниматься всем тем, что считается "знанием" в обществе. Как только это определено, становится ясно, что фо­кус внимания на интеллектуальной истории вы­бран неудачно, или, точнее, выбран неудачно, ес­ли он становится главным фокусом социологии знания. Теоретическое мышление, "идеи", Weltanschauungen - это не то, что является самым важным в обществе. Хотя каждое общество со­держит эти феномены, они - лишь часть всего того, что считается "знанием". Лишь очень не­большая группа людей в обществе занята теоре­тизированием, производством "идей" и конструи­рованием Weltanschauungen. Но каждый в обще­стве тем или иным образом причастен к его "зна­нию". Иначе говоря, лишь немногие заняты тео­ретической интерпретацией мира, но каждый живет в том или ином мире, фокус внимания на теоретическом мышлении не только чрезвычай­но ограничивает социологию знания, он неудов­летворителен еще и потому, что даже эту часть существующего в обществе "знания" нельзя по­нять полностью, если она не помещена в рамки более общего анализа "знания".

Преувеличивать важность теоретического мышления в обществе и истории - естественная слабость теоретиков. И потому тем более необ­ходимо устранить это заблуждение интеллектуа­лов. Теоретические определения реальности, будь они научными, философскими или даже ми­фологическими, не исчерпывают всего того, что является "реальным" для членов общества. И по­этому социология знания прежде всего должна заниматься тем, что люди "знают" как "реаль­ность" в их повседневной, не- или дотеоретической жизни. Иначе говоря, скорее повседневное знание, чем "идеи", должно быть главным фоку­сом социологии знания. Это именно то "знание", представляющее собой фабрику значений, без которого не может существовать ни одно об­щество.

Поэтому социология знания должна иметь де­ло с социальным конструированием реальности. Анализ теоретического выражения этой реаль­ности, безусловно, будет оставаться частью это­го предприятия, но не самой важной его частью. Должно быть понятно, что, несмотря на исклю­чение эпистемологическо-методологических проблем из сферы социологии знания, ее новое определение, которое мы здесь предлагаем, ока­зывается гораздо шире, чем то, которое давалось ей до сих пор, и что оно имеет далеко идущие по­следствия.

Возникает вопрос, в какой степени новое оп­ределение социологии знания в указанном выше смысле допускает включение в ее рамки теоре­тические компоненты. Глубоким пониманием не­обходимости нового определения мы обязаны Альфреду Шюцу. В своих работах Шюц - и как философ, и как социолог — обращался к изуче­нию структуры обыденного мышления в мире повседневной жизни. Хотя сам он не разрабаты­вал социологию знания, но ясно видел, на чем эта дисциплина должна сосредоточить свое внима­ние. "Все типизации обыденного мышления сами являются интегральными элементами конкрет­но-исторического и социально-культурного жиз­ненного мира (Lebenswelt), в рамках которого они считаются само собой разумеющимися и со­циально признанными. Наряду с другими вещами их структура определяет социальное распределе­ние знания, его относительность и соответствие конкретному социальному окружению конкрет­ной группы в конкретной исторической ситуа­ции. Здесь находят свое основание проблемы ре­лятивизма, историцизма и так называемой со­циологии знания"22.

И снова процитируем Шюца. "Знание социаль­но распределяется, и механизм этого распределе­ния может быть предметом социологической дисциплины. Верно, что у нас есть так называе­мая социология знания. Однако за небольшими исключениями дисциплина, неправильно назван­ная, подходила к проблеме социального распре­деления знания лишь под углом идеологического обоснования истины в зависимости последней от социальных и особенно экономических условий, от социального контекста образования или от со­циальной роли человека знания. Не социологи, а экономисты и философы изучали некоторые из многих других теоретических аспектов этой про­блемы"23.

Хотя мы и не будем уделять основное внима­ние социальному распределению знания, которое имел в виду Шюц, мы согласны с его критикой "неправильно названной дисциплины" и исходим из его концепции в своем понимании того, каким образом следует заново определить задачу соци­ологии знания. В последующих рассуждениях мы в значительной степени опираемся на Шюца; в пролегоменах - в связи с обоснованием знания повседневной жизни, -да и в других важных ас­пектах нижеследующей аргументации мы во многом обязаны именно ему.

На наши антропологические предпосылки, из которых мы исходим, большое влияние оказал Маркс, особенно его ранние работы, Хельмут Плесснер, Арнольд Гелен и другие авторы. Взгляды на природу социальной реальности во многом обусловлены влиянием Дюркгейма и французской социологической школы, хотя мы модифицировали дюрктеймовскую теорию об­щества за счет введения диалектической пер­спективы, характерной для Маркса, и подчерки­вая - в духе Вебера, - что структура социальной реальности конституируется субъективными значениями24. Наши социально-психологические предпосылки, особенно важные для анализа интернализации социальной реальности, в значи­тельной степени обусловлены влиянием Джорд­жа Герберта Мида и его последователей, пред­ставляющих школу так называемого символиче­ского интеракционизма в американской социоло­гии25. В примечаниях будет показано, как эти различные компоненты используются в нашем теоретическом построении. Вполне понятно, что, используя все эти теории и концепции, мы далеки от буквального следования (что попросту невозможно) первоначальным целям этих на­правлений социальной теории. Как мы уже отме­чали, наша цель - ни экзегетика, ни даже синтез ради синтеза. Мы отдаем себе отчет в том, что в ряде мест совершаем насилие над отдельными авторами, интегрируя их мышление в теоретиче­скую конструкцию, которую кто-то из них мог бы счесть совершенно чуждой для себя. В свое оправдание нам бы хотелось сказать, что сама по себе историческая признательность не есть науч­ная добродетель. Здесь можно было бы сослать­ся на некоторые высказывания Толкотта Парсонса (теория которого вызывает у нас большие сомнения, но интегративные интенции которого мы полностью разделяем). "Главная цель науч­ного исследования - не определять и не излагать все то, что эти авторы говорили или что они ду­мали по поводу предмета, о котором писали. Не следует относительно каждого положения их "теорий" все время спрашивать, логично ли то, что они говорили в свете нынешнего социологи­ческого и связанного с ним знания... Это исследо­вание в области социальной теории, а не теорий. Научный интерес состоит не в том, чтобы обна­ружить в работах этих ученых отдельные разроз­ненные утверждения, но единый массив система­тической теоретической аргументации" 26

Действительно, наша цель состоит в "система­тической теоретической аргументации".

Уже должно быть очевидно, что наше новое определение сферы и природы научного иссле­дования перемещает социологию знания с периферии социологической теории в самый ее центр. Мы можем заверить читателя, что у нас нет особой заинтересованности в ярлыке "соци­ология знания". Скорее, мы пришли к социоло­гии знания благодаря нашему пониманию социо­логической теории, руководствуясь при этом своим методом в новом определении ее проблем и задач. Лучше всего можно описать путь, по ко­торому мы продвигались, сославшись на два наи­более важных, наиболее известных и наиболее влиятельных "порядка продвижения" для социо­логии.

Один сформулирован Дюркгеймом в "Прави­лах социологического метода", другой - Вебером в "Хозяйстве и Обществе". Дюрктейм говорит нам: "Первое и наиболее фундаментальное прави­ло гласит: рассматривайте социальные факты как вещи"27. А Вебер отмечает: "И для социоло­гии в ее нынешнем смысле, и для истории объект познания - это совокупность субъективных значе­ний дейстия"28. Эти два положения не противоре­чат друг другу. Общество, действительно, облада­ет объективной фактичностью. И общество. по сути дела, создается благодаря деятельности индивидов, имеющих субъективные значения, что, кстати, знал Дюркгейм, подобно тому, как Вебер знал о том, что общество представляет со­бой объективную фактичность. Именно двойст­венный характер общества в терминах объектив­ной фактичности и субъективных значений прида­ет ей характер "реальности sui generis", если ис­пользовать другой ключевой термин Дюрктейма. Тогда главный для социологической теории во­прос может быть поставлен следующим образом:

каким образом субъективные значения стано­вятся объективной фактичностью? Или, в терми­нах указанных выше теоретических позиций, -как возможно создание мира вещей (choses) в че­ловеческой деятельности (Handein). Иначе говоря, для правильного понимания "реальности sui generis" общества требуется исследование того, как эта реальность конструируется. Мы считаем, что та­кое исследование и представляет собой задачу социологии знания

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

Похожие:

Социальное конструирование реальности iconБергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания
Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. — М.: «Медиум», 1995. — 323 с

Социальное конструирование реальности iconБергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания
Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. — М.: “Медиум”, 1995. — 323 с

Социальное конструирование реальности iconБергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания
Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. — М.: «Медиум», 1995. — 323 с

Социальное конструирование реальности iconСоциальное конструирование реальности
В наши цели не входила и полемика. Критические замечания по тем или иным теоретическим вопросам были даны (не в тексте, а в примечаниях)...

Социальное конструирование реальности iconВопросы к экзамену по курсу «Философия культуры»
...

Социальное конструирование реальности iconСоциологическое конструирование реальности: заметки по социологии системного знания
...

Социальное конструирование реальности iconКонструирование плотин и их элементов
Конструирование водосбросных бетонных и железобетонных плотин и их элементов на нескальных основаниях следует выполнять в соответствии...

Социальное конструирование реальности iconРеферат скачан с сайта allreferat wow ua
Социальное действие и социальное взаимодействие как базовые понятия в социологии

Социальное конструирование реальности iconС 1 сентября отчеты по единому взносу на социальное страхование подаются в органы Миндоходов
Бязательное государственное социальное страхование к функциям органов Миндоходов, с 1 сентября 2013 года отчеты относительно сумм...

Социальное конструирование реальности iconВадим Зеланд Управление реальностью Серия: Трансерфинг реальности 4
Это четвертая книга о Трансерфинге – загадочном аспекте реальности, породившем столько эмоций в читательской аудитории

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница


<