Социальное конструирование реальности




НазваниеСоциальное конструирование реальности
страница4/20
Дата публикации15.06.2013
Размер3.01 Mb.
ТипДокументы
uchebilka.ru > История > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20
Глава I

Основы знания повседневной жизни

1. Реальность повседневной жизни

Так как целью данного исследования является социологический анализ реальности повседнев­ной жизни, точнее, знания, определяющего пове­дение в повседневной жизни, то нас не слишком интересует, каким образом эта реальность пред­ставляется интеллектуалам в различных теоре­тических перспективах. Прежде всего мы долж­ны обратиться к повседневной реальности в ее осмыслении рядовыми членами общества. Какое влияние оказывают на эту реальность повседнев­ной жизни теоретические построения интеллек­туалов и прочих распространителей идей - это предмет дальнейшего исследования. Так что, хо­тя наше предприятие и носит теоретический ха­рактер, оно связано с пониманием реальности, представляющей собой предмет эмпирической социологии, а именно: мира повседневной жизни.

Наша цель, конечно же, не в углублении в фи­лософию. Однако, чтобы понять реальность по­вседневной жизни, следует прояснить ее подлин-

ный характер, прежде чем переходить собствен­но к социологическому анализу. Повседневная жизнь представляет собой реальность, которая интерпретируется людьми и имеет для них субъ­ективную значимость в качестве цельного мира. Будучи социологами, мы делаем эту реальность объектом своего анализа. В рамках эмпиричес­кой социологии можно принять эту реальность как данность, а определенные ее феномены -как факты без дальнейшего исследования осно­ваний этой реальности, которое представляет собой философскую задачу. Однако, учитывая цель настоящего исследования, мы не можем совсем обойти философскую проблему. Рядовые члены общества в их субъективно осмысленном поведении не только считают мир повседневной жизни само собой разумеющейся реальностью. Это мир, создающийся в их мыслях и действиях, который переживается ими в качестве реально­го. Поэтому, прежде чем обратиться к нашей главной задаче, мы должны попытаться прояс­нить основания знания обыденной жизни, а именно объективации субъективных процес­сов (и смыслов), с помощью которых конструи­руется интерсубъективный повседневный мир. Для главной цели нашего исследования - это предварительная задача, и мы можем сделать лишь набросок, в основных чертах изображаю­щий то, что мы считаем адекватным решением философской проблемы, поспешим добавить -адекватным лишь в том смысле, что оно может служить отправным пунктом социологического анализа. Поэтому последующие рассуждения но­сят характер философских пролегомен, предше-

38

ствующих социологическому анализу. Метод, который мы считаем наиболее соответствую­щим прояснению оснований знания в повседнев­ной жизни - феноменологический анализ, чисто описательный метод, и как таковой - "эмпириче­ский", а не "научный", насколько мы понимаем природу эмпирических наук'.

Феноменологический анализ повседневной жизни, или, скорее, даже ее субъективного вос­приятия, воздерживается от причинных и генети­ческих гипотез так же, как и от утверждений от­носительно онтологического статуса анализиру­емых феноменов. Важно это помнить. Обыден­ное сознание содержит много до- и квазинаучных интерпретаций повседневной жизни, которые считаются само собой разумеющимися. Поэтому при описании повседневной реальности прежде всего следует обратиться именно к этим интер­претациям, учитывая их само собой разумею­щийся характер, хотя и в рамках феноменологи­ческих скобок.

Сознание всегда интенционально. Оно всегда направлено на объекты или предполагает их. Мы никогда не сможем постичь некий мнимый субст­рат сознания как таковой, но лишь сознание че­го-то или кого-то, независимо от того, восприни­мается ли объект сознания как элемент внешне­го физического мира или внутренней субъектив­ной реальности. Смотрю ли я (первое лицо един­ственного числа употребляется здесь и далее для указания на обыденное сознание индивида в по­вседневной жизни) на панораму Нью-Йорка, или ощущаю внутреннюю тревогу, процессы, проис­ходящие в сознании, интенциональны в обоих

случаях. Нет необходимости объяснять, что со­знание того, кто обозревает панораму Нью-Йор­ка отличается от осознания тревоги. Детальный феноменологический анализ помогает вскрыть различные пласты жизненного опыта и различ­ные смысловые структуры, содержащиеся, ска­жем, в том, что вас укусила собака, в воспомина­нии о том, что вас укусила собака, в страхе перед всеми собаками и т.д. Нас интересует здесь об­щий интенциональный характер любого созна­ния.

Различные объекты представляются созна­нию как составляющие элементы разных сфер реальности. Я признаю, что люди, с которыми я сталкиваюсь в повседневной жизни, имеют отно­шение к реальности и сильно отличаются от бес­плотных образов моих сновидений. Две системы объектов вызывают в моем сознании совершен­но различное напряжение, и мое внимание к ним - вовсе не одинаково. Это значит, что мое сознание способно перемещаться в различных сферах реальности. Иначе говоря, я осознаю мир состоящим из множества реальностей. По мере перемещения из одной реальности в другую я воспринимаю этот переход как своего рода шок, который вызван переключением внимания в свя­зи с этим переходом. Лучше всего это иллюстри­руется тем состоянием, которое испытывает че­ловек, просыпаясь.

Среди множества реальностей существует од­на, представляющая собой реальность par exel-lence. Это - реальность повседневной жизни. Ее привилегированное положение дает ей право на­зываться высшей реальностью. Напряженность

40

сознания наиболее высока в повседневной жизни, т.е. последняя накладывается на сознание наибо­лее сильно, настоятельно и глубоко. Невозмож­но не заметить и трудно ослабить ее властное присутствие. Следовательно, она вынуждает ме­ня быть к ней предельно внимательным. Я вос­принимаю повседневную жизнь в состоянии бодрствования. Это бодрствующее состояние су­ществования в реальности повседневной жизни и ее восприятие принимается мной как нормаль­ное и самоочевидное, то есть составляет мою ес­тественную установку.

Я полагаю реальность повседневной жизни как упорядоченную реальность. Ее феномены уже систематизированы в образцах, которые ка­жутся независимыми от моего понимания и кото­рые налагаются на него. Реальность повседнев­ной жизни оказывается уже объективированной, т.е. конституированной порядком объектов, ко­торые были обозначены как объекты до моего появления на сцене. Язык, используемый в по­вседневной жизни, постоянно предоставляет мне необходимые объективации и устанавливает по­рядок, в рамках которого приобретают смысл и значение и эти объективации, и сама повсед­невная жизнь.

Я живу в географически определенном мес­те; я пользуюсь инструментами - от консервно­го ножа до спортивных автомобилей, - которые указаны в техническом словаре моего общест­ва; я живу в переплетении человеческих взаи­мосвязей - от моего шахматного клуба до Со­единенных Штатов Америки, - которые тоже упорядочены посредством словаря. Таким обра-

41

зом, язык отмечает координаты моей жизни в обществе и наполняет эту жизнь значимыми объектами.

Реальность повседневной жизни организуется вокруг "здесь" моего тела и "сейчас" моего на­стоящего времени. Это "здесь-и-сейчас" - фокус моего внимания к реальности повседневной жиз­ни. В том, как это "здесь-и-сейчас" дано мне в по­вседневной жизни, заключается realissimum мое­го сознания. Реальность повседневной жизни, од­нако, не исчерпывается этим непосредственным присутствием, но охватывает и те феномены, ко­торые не даны "здесь-и-сейчас". Это означает, что я воспринимаю повседневную жизнь в зави­симости от степени пространственной и времен­ной приближенности или удаленности. Ближай­шей ко мне является та зона повседневной жизни, которая непосредственно доступна моей физиче­ской манипуляции. Эта зона включает мир, нахо­дящийся в пределах моей досягаемости, мир, в котором я действую так, чтобы видоизменить его реальность, или мир, в котором я работаю. В этом мире труда мое сознание руководствуется прагматическим мотивом, т.е. мое внимание к этому миру определяется главным образом тем, что я делаю, делал или собираюсь делать в нем. Так что это мой мир par exellence. Конечно, я знаю, что реальность повседневной жизни со­держит и другие зоны, не столь доступные моему пониманию. Но либо у меня нет прагматического интереса в этих зонах, либо мой интерес не явля­ется непосредственным, поскольку потенциально они могут быть для меня зонами манипуляции. Обычно мой интерес в этих отдаленных зонах

42

менее интенсивен и, конечно, не столь настояте­лен. Я очень заинтересован в ряде объектов, во­влеченных в мою повседневную работу, - ска­жем, в мире гаража, если я механик. Меня инте­ресует, хотя и непрямо, то, что происходит в на­учно-исследовательских лабораториях автомо­бильной промышленности Детройта. Маловеро­ятно, что когда-нибудь мне доведется побывать в одной из таких лабораторий, но работа, проде­ланная там, в конечном счете будет влиять на мою повседневную жизнь. Меня может интересо­вать, что происходит на мысе Кеннеди или где-то еще, но это интерес - частное дело, скорее выбор досуга, чем настоятельная необходимость по­вседневной жизни.

Реальность повседневной жизни представляет­ся мне как интерсубъективный мир, который я разделяю с другими людьми. Именно благодаря интерсубъективности повседневная жизнь резко отличается от других осознаваемых мной реаль­ностей. Я один в мире снов, но я знаю, что мир повседневной жизни столь же реален для других, как и для меня. Действительно, в повседневной жизни я не могу существовать без постоянного взаимодействия и общения с другими людьми. Я знаю, что моя естественная установка по отно­шению к этому миру соответствует естественной установке других людей, что они тоже понимают объективации, с помощью которых этот мир упорядочен, и в свою очередь также организует этот мир вокруг "здесь-и-сейчас", их бытия, и имеют свои проекты действий в нем. Конечно. я знаю и то, что у других людей есть своя пер­спектива на наш общий мир, не тождественная

моей. Мое "здесь" - это их "там". Мое "сейчас" не полностью совпадает с их. Мои проекты не только отличаются, но могут даже противоре­чить их проектам. В то же время я знаю, что жи­ву с ними в общем мире. Но важнее всего то, что я знаю, что существует постоянное соответствие между моими значениями и их значениями в этом мире, что у нас есть общее понимание этой ре­альности. Естественная установка именно поэто­му и является установкой повседневного созна­ния, что связана с миром, общим для многих лю­дей. Повседневное знание - это знание, которое я разделяю с другими людьми в привычной само­очевидной обыденности повседневной жизни.

Реальность повседневной жизни в качестве ре­альности имеет само собой разумеющийся харак­тер. Она не требует никакой дополнительной проверки сверх того, что она просто существует. Она существует как самоочевидная и непреодо­лимая фактичность. Я знаю, что она реальна. Хо­тя у меня и могут возникнуть сомнения в ее ре­альности, я должен воздержаться от них, по­скольку живу повседневной жизнью согласно за­веденному порядку. Такое воздержание от сомне­ний настолько устойчиво, что, для того чтобы от­казаться от него, как мне того хотелось бы, ска­жем, в процессе теоретического или религиозно­го размышления, я должен совершить резкий скачок. Мир повседневной жизни декларирует себя, и если я хочу бросить вызов этой деклара­ции, то должен приложить немало усилий. Перс-ход ученого или философа от естественной к те­оретической установке хорошо иллюстрирует этот момент. Однако не все аспекты этой реаль-

^4

ности в равной степени непроблематичны. По­вседневная жизнь разделена на сектора, одни из которых воспринимаются привычно, а в других я сталкиваюсь с проблемами того или иного рода. Предположим, я - автомеханик, хорошо осведом­ленный относительно автомобилей американ­ских марок. Все, что связано с ними, - это обыч­ный непроблематичный аспект моей повседнев­ной жизни. Но однажды в гараже появляется тот, кто просит починить меня "фольксваген". И те­перь я вынужденно вовлечен в проблематичный мир машин иностранных марок. Я могу делать это из профессионального любопытства или по­тому, что вынужден, но в любом случае теперь я сталкиваюсь с проблемами, которые еще не ста­ли для меня привычными. В то же время, я, ко­нечно, не покидаю реальность повседневной жиз­ни. В сущности, она становится богаче, посколь­ку в ней появляются знания и умения, необходи­мые для ремонта машин иностранных марок.

Реальность повседневной жизни включает оба вида секторов, поскольку то, что оказывается проблемой в одной реальности, не является тако­вой в других (например, в реальности теоретиче­ской физики или в реальности ночных кошма­ров). Так как привычный порядок повседневной жизни не прерывается, то и воспринимается как непроблематичный.

Но даже непроблематичные сектора повсед­невной реальности являются таковыми лишь до тех пор. пока нет свидетельств об обратном, т.е. до тех пор, пока с возникновением проблемы не прерывается их последовательное функциони­рование. Когда это происходит, реальность по-

вседневной жизни стремится интегрировать про­блематичный сектор в тот, который уже непро­блематичен. Повседневное знание содержит мно­жество рекомендаций по поводу того, как это следует делать. Например, люди, с которыми я работаю, непроблематичны для меня, пока они делают что-то знакомое, само собой разумеюще­еся, скажем, печатают на машинке за соседними столами в моей конторе. Они становятся пробле­матичными, если прерывают этот привычный порядок, например, собираясь в углу и говоря ше­потом. Так как я должен понять смысл этих нео­бычных действий, у меня есть несколько возмож­ных вариантов решения этой проблемы и реин-теграции моего повседневного знания в непро­блематичный привычный ход повседневной жиз­ни: они могут советоваться по поводу того, как починить сломанную машинку, или, возможно, у одного из них есть какие-то срочные распоря­жения шефа и т.д. С другой стороны, я могу об­наружить, что они обсуждают проведение забас­товки, что выходит за пределы моего опыта, но еще находится в рамках тех проблем, с кото­рыми связано мое повседневное знание. Для по­вседневного знания обнаружение этого факта выступает скорее в качестве проблемы, чем про­сто реинтеграции в непроблематичный сектор повседневной жизни. Однако, если я прихожу к выводу, что мои коллеги коллективно помеша­лись, тогда эта проблема предстает совершенно в ином свете. Теперь я сталкиваюсь с проблемой, которая выходит за пределы реальности повсед­невной жизни и свидетельствует об абсолютно другой реальности.

Действительно, вывод о том, что мои коллеги сошли с ума, ipso facto означает, что они попали в мир, больше не являющийся нашим общим ми­ром повседневной жизни.

По сравнению с реальностью повседневной жизни другие реальности оказываются конечны­ми областями значений, анклавами в рамках выс­шей реальности, отмеченными характерными значениями и способами восприятия. Высшая ре­альность окружает их со всех сторон, и сознание всегда возвращается к высшей реальности как из экскурсии. Это становится понятнее на уже при­водившихся примерах реальности сновидений или теоретического мышления. Аналогичны "пере­ключения" с мира повседневной жизни на мир иг­ры, как играющих детей, так и взрослых. Блестя­щая иллюстрация такой игры - театр. Переход из одной реальности в другую отмечен тем, что под­нимается и опускается занавес. Когда занавес поднимается, зритель "переносится" в другой мир со своими собственными значениями и устройст­вом, не имеющими ничего или, напротив, много общего с устройством повседневной жизни. Когда занавес опускается, зритель "возвращается к ре­альности", вернее, к высшей реальности повсед­невной жизни, по сравнению с которой реаль­ность, представленная на сцене, теперь кажется незначительной и эфемерной, сколь бы живым ни было представление несколько минут назад. Эстетический и религиозный опыт богат такого рода переходами, поскольку искусство и религия создают конечные области значений.

Все конечные области значений характеризу­ются переключением на них внимания с реально-

сти повседневной жизни. Хотя, конечно, переклю­чения внимания случаются и в рамках повседнев­ной жизни, но переключение внимания на конеч­ную область значений - гораздо глубже и основа­тельнее. Происходит радикальное изменение на­пряженности сознания. В контексте религиозного опыта его называли просто "скачком". Впрочем, нужно подчеркнуть, что реальность повседневной жизни сохраняет ивой верховный статус даже и в случае таких "скачков". Если не что-то иное. то язык убеждает нас в этом. Обычный язык, объективирующий мой опыт, укоренен в повсед­невной жизни и сохраняет с ней связь, даже если я пользуюсь языком для интерпретации опыта в ко­нечных областях значений. Поэтому обычно я "искажаю" реальность последних, как только на­чинаю пользоваться языком для их интерпрета­ции, т.е. я "перевожу" неповседневный опыт в высшую реальность повседневной жизни. Это хорошо видно на примере сновидений, а также ха­рактерно для тех. кто пытается описать теорети­ческий, эстетический и религиозный миры значе­ний. Физик-теоретик говорит нам. что его кон­цепция пространства невыразима на разговорном языке, так же, как артист говорит то же самое о смысле его произведений, а мистик - о встрече с божественным. Однако все они - сновидец, фи­зик, артист и мистик - живут также и в реальнос­ти повседневной жизни. Одной из важнейших про­блем для них оказывается то. как интерпретиро­вать сосуществование этой реальности с другими, вкрапленными в нее реальностями.

Мир повседневной жизни имеет пространст­венную и временную структуры. Пространствен-

ная структура здесь нас мало интересует. Доста­точно сказать лишь то, что она имеет социальное измерение, благодаря тому факту, что зона моих манипуляций пересекается с зоной манипуляций других людей. Гораздо важнее для нашей цели временная структура.

Темпоральность - это свойство, присущее со­знанию. Поток сознания всегда упорядочен во времени. Можно различать разные уровни тем-поральности, поскольку она характерна для лю­бого субъекта. Каждый индивид ощущает внут­реннее течение времени, которое основано на психологических ритмах организма, хотя и не тождественных ему. Для того чтобы детально проанализировать уровни интерсубъективной темпоральности, следовало бы значительно рас­ширить рамки данных пролегомен.

Как мы уже отмечали, интерсубъективность повседневной жизни тоже имеет темпоральное измерение. В мире повседневной жизни есть свое интерсубъективное доступное стандартное вре­мя. Стандартное время можно понять как пересе­чение космического времени и существующего в обществе календаря, основанного на временных циклах природы и внутреннего времени с его ука­занными выше различиями. Не существует пол­ной одновременности этих различных уровней темпоральности, о чем свидетельствует восприя­тие ожидания. Как мой организм, так и мое обще­ство накладывают на меня и мое внутреннее вре­мя определенную последовательность событий. включающую и ожидание. Мне может хотеться принять участие в спортивном состязании, но при­ходится ждать, пока заживет мое ушибленное ко-

лено. Или опять приходится ждать, пока будут го­товы бумаги, необходимые для официального признания моей квалификации. Вполне понятно, что темпоральная структура повседневной жизни необычайно сложна, так как разные уровни эмпи­рической темпоральности все время должны при­водиться в соответствие друг с другом.

Я сталкиваюсь с темпоральной структурой по­вседневной жизни как с фактичностью, с которой я должен считаться, т. е. я должен постараться, чтобы мои проекты совпадали с ней по времени. В повседневной жизни я воспринимаю время как непрерывное и конечное. Все мое существование в этом мире, постоянно упорядочиваемое време­нем, насквозь проникнуто им. Моя собственная жизнь - лишь эпизод во внешнем условном потоке времени. Оно существовало до моего рождения и будет существовать после того, как я умру. Зна­ние неизбежности моей смерти делает это время конечным для меня. У меня есть лишь определен­ное количество времени, отпущенное мне для реа­лизации моих проектов, и знание этого влияет на мое отношение к этим проектам. Поскольку я не хочу умирать, это знание отравляет тревогой мои проекты. Так, я знаю, что не смогу до бесконечно­сти участвовать в спортивных состязаниях. Я знаю, что становлюсь старше. Может даже стать­ся, что это последняя возможность моего участия. Мое ожидание будет тревожным в той степени, в какой конечность времени посягает на мой про­ект. Как уже отмечалось, эта темпоральая струк­тура принудительна. Я не могу по своей воле по­вернуть вспять последовательность событий, на­лагаемых ею: "первое-сначала" - это существен­но

ный элемент моего знания повседневной жизни. Так, я не могу сдать тот или иной экзамен, пока не усвою определенных образовательных программ, не могу приступить к работе, пока не сдам экзаме­на и т.д. Кроме того, та же темпоральная структу­ра предполагает историчность, которая определя­ет мою ситуацию в мире повседневной жизни. Я родился в один день, пошел в школу - в другой, на­чал работать - в третий и т.д. Однако эти даты все­гда "размещены" в более широких исторических рамках, и это "размещение" несомненно формиру­ет мою ситуацию. Так, я родился в год полного банкротства, когда мой отец потерял все свое со­стояние, я пошел в школу прямо перед революци­ей, начал работать сразу после того, как разрази­лась мировая война и т.д. Темпоральная структура налагает предустановленную последовательность не только на "повестку" любого дня, но и на всю мою биографию. В рамках системы координат, ус­тановленной темпоральной структурой, я воспри­нимаю как ежедневный "ритуал", так и всю мою биографию. Часы и календарь подтверждают, что я в самом деле "человек своего времени". Лишь в рамках этой временной структуры повседневная жизнь сохраняет для меня свой акцент реальности. Так, в случаях, когда я по той или иной причине могу быть "дезориентирован" (скажем, если в ре­зультате автомобильной катастрофы я потеряю память), я чувствую почти инстинктивное стрем­ление "переориентировать" себя в рамках темпо­ральной структуры повседневной жизни. Я смот­рю на свои часы и пытаюсь вспомнить число. Уже только благодаря этим действиям я снова возвра­щаюсь в реальность повседневной жизни.

2. Социальное взаимодействие в повседневной жизни

Реальность повседневной жизни я разделяю с другими людьми. Но как эти другие восприни­маются в повседневной жизни? Опять-таки мож­но различать несколько способов такого воспри­ятия. Наиболее важно восприятие других людей в ситуации лицом-к-лицу, которая представляет собой прототип социального взаимодействия. Все другие случаи - отклонения от нее.

В ситуации лицом-к-лицу другой предстает пе­редо мной в живом настоящем, которое мы оба переживаем. Я знаю, что в таком же живом на­стоящем я предстаю перед ним. Мое и его "здесь-и-сейчас" постоянно сталкиваются друг с другом, пока длится ситуация лицом-к-лицу. В результа­те происходит постоянный взаимообмен моей и его экспрессивности. Я вижу его улыбку, по­том, реагируя на мой хмурый вид, он перестает улыбаться, потом улыбается снова, видя мою улыбку, и т.д. Каждое мое выражение направле­но на него и наоборот: и эта непрерывная взаим­ность актов самовыражения одновременно до­ступна нам обоим. Это означает, что в ситуации лицом-к-лицу я могу "схватить" множество при­знаков субъективности другого. Конечно, неко­торые из них я могу интерпретировать непра­вильно. Я могу думать, что другой улыбается, хо­тя на самом деле он ухмыляется. Тем не менее ни­какая другая форма социальной взаимосвязи не может с такой полнотой воспроизвести свойства субъективности, как ситуация лицом-к-лицу. Только здесь субъективность другого является

52

эмпатически "близкой". Все прочие формы связи с другими людьми в той или иной степени явля­ются "отдаленными".

В ситуации лицом-к-лицу другой совершенно реален. Эта реальность является частью всей ре­альности повседневной жизни и в качестве тако­вой - массивной, тяжелой и принудительной. Ко­нечно, другой может быть реальным для меня и без встречи с ним лицом-к-лицу, скажем, благо­даря его репутации или переписке с ним. Однако в наиболее глубоком смысле слова он становится реальным для меня, только когда я встречаюсь с ним лицом-к-лицу. Можно даже сказать, что в ситуации лицом-к-лицу другой гораздо более реален для меня. чем я сам. Конечно, "я знаю се­бя лучше", чем могу знать его. Моя субъектив­ность доступна мне так. как никогда не будет до­ступна его, независимо от того. насколько близ­ки наши взаимоотношения. Мое прошлое в моей памяти, и хотя я не смогу восстановить его во всей полноте, все равно это больше, чем другой может сказать о нем. Но это "лучшее знание" са­мого себя требует рефлексии. Оно не дано мне непосредственно, тогда как другой именно так дан мне в ситуации лицом-к-лицу. Поэтому он мне доступен таким, "каков он есть". Это пони­мание непрерывно и дорефлексивно. С другой стороны, то, "каков я есть", не столь понятнее. Чтобы понять себя, я должен приостановить не­прерывную спонтанность переживания и созна­тельно обратить внимание на самого себя. Кроме того, такая рефлексия относительнее себя самого обычно бывает вызвана тем или иным отноше­нием ко мне другого человека. Обычно она явля-

ется "зеркальной" реакцией на отношение ко мне другого. Из этого следует, что отношения с дру­гими в ситуации лицом-к-лицу весьма подвижны.

Довольно трудно установить жесткие образцы для взаимодействия в ситуации лицом-к-лицу. Каковы бы ни были образцы, они будут все вре­мя меняться благодаря необычайно разнообраз­ному и едва уловимому взаимообмену субъектив­ными значениями. Например, мне может пока­заться, что другой недружелюбен ко мне, и тогда я буду вести себя по отношению к нему, не выхо­дя за рамки по-своему понимаемого образца "не­дружелюбных отношений". Однако в ситуации лицом-к-лицу я могу столкнуться с установками и действиями другого, настолько противореча­щими этому образцу, что мне придется отказать­ся от него как неуместного и считать его друже­любным. Иными словами, образец не может вме­стить всего многообразия свойств субъективнос­ти другого, доступного моему пониманию в ситу­ации лицом-к-лицу. Мне же, напротив, гораздо проще не принимать в расчет это многообразие свойств до встречи с другим лицом-к-лицу. Даже в случае такого довольно "близкого" взаимоот­ношения, как переписка, я вполне могу не прини­мать в расчет уверений другого в дружбе, как не отражающих его настоящего отношения ко мне, просто потому, что в переписке мне недостает его непосредственной, непрерывной и необычай­но реальной экспрессивности. Конечно, вполне возможно, что даже в ситуации лицом-к-лицу я неправильно интерпретирую значения другого человека, а он "лицемерно" скрывает свои. В то же время неправильно интерпретировать и "ли-

^4

цемерить" гораздо труднее во взаимодействии лицом-к-лицу, чем в менее "близких" формах со­циальных связей.

С другой стороны, даже в ситуации лицом-к-лицу я постигаю другого посредством схем типи­зации, хотя они и более подвержены непосредст­венному вмешательству с его стороны, чем "от­даленные" формы взаимодействия. Иначе гово­ря, хотя довольно сложно применять жесткие об­разцы к взаимодействию лицом-к-лицу, но даже оно с самого начала упорядочено, если происхо­дит в рамках привычного порядка повседневной жизни. (Можно оставить на потом рассмотрение случаев взаимодействия между совершенно по­сторонними людьми, не имеющими общей осно­вы в повседневной жизни.) Реальность повсед­невной жизни содержит схемы типизации, на языке которых возможно понимание других и общение с ними в ситуациях лицом-к-лицу. Так, я воспринимаю другого как "мужчину", "евро­пейца", "покупателя", "живой тип" и т.д. Все эти типизации непрерывно влияют на мое взаимо­действие с ним, пока я решаю, например, пока­зать, как можно хорошо провести время, прежде чем продать ему мой товар. Наше взаимодейст­вие лицом-к-лицу будет упорядочено этими типи­зациями, пока они не станут проблематичными из-за вмешательства с его стороны. Так. напри­мер, может оказаться, что, хотя он "мужчина". "европеец", "покупатель", он также ханжа и мо­ралист, а то, что поначалу каталось живостью. в действительности - выражение презрения к американцам вообще и американским торгов­цам в частности. Конечно, здесь моя схема типи-

зации должна видоизмениться, а вместе с ней и планы на вечер. Однако до тех пор, пока не брошен вызов и нет свидетельств об обратном, типизации будут сохраняться и будут определять мои действия в данной ситуации.

Схемы типизации, выступающие в качестве составных элементов ситуации лицом-к-лицу, ко­нечно. взаимны. Другой тоже воспринимает меня в определенной типичности - как "мужчину", "американца", "торговца", "своего парня" и т.д. Типизации другого подвергаются вмешательству с моей стороны так же, как мои - вмешательству с его стороны. Другими словами, две схемы типи­зации вступают в непрерывные переговоры в си­туации лицом-к-лицу. В повседневной жизни та­кие "переговоры", вероятно, должны быть упо­рядочены в определенной типичности как про­цесс типичной сделки между покупателями и продавцами.

Так что, в течение большей части времени мои встречи с другими в повседневной жизни типич­ны в двойном смысле - я воспринимаю другого как тип и взаимодействую в ним с ситуации, кото­рая сама по себе типична. Чем дальше типизации социального взаимодействия удалены от ситуа­ции лицом-к-лицу. тем более они анонимны. Ко­нечно, каждая типизация содержит в себе заро­дыш анонимности. Если я типизирую моего дру­га Генри как представителя категории Х (скажем. как англичанина), я тем самым интерпретирую но крайней мере некоторые аспекты его поведе­ния. являющиеся результатом этой типизации. Например, его вкусы в еде типичны для англича­нина, так же. как его манеры, некоторые эмоци-

^6

ональные реакции и т.д. Предполагается, что эти характеристики и действия моего друга Генри бу­ду такими же, как у любого из категории англи­чан. т.е. я воспринимаю эти аспекты его бытия в анонимных терминах. Тем не менее, пока мой друг Генри воспринимается мной во всей полноте своих проявлений в ситуации лицом-к-лицу, он постоянно прорывается сквозь мой тип аноним­ного англичанина и проявляет себя как уникаль­ный и потому нетипичный индивид, т.е. как мой друг Генри. Очевидно, что анонимность типа ме­нее подвержена такого рода индивидуализации, когда ситуация лицом-к-лицу - дело прошлого (мой друг Генри-англичанин, которого я знал, когда учился в колледже): или когда она поверх­ностна и мимолетна (англичанин, с которым у меня была краткая беседа в поезде); или если ее никогда не было (мои деловые конкуренты в Ан­глии).

Важным аспектом восприятия других в повсед­невной жизни является непосредственность или опосредованность такого переживания. В любой данный момент времени можно говорить о парт­нерах, с которыми я взаимодействую в ситуации лицом-к-лицу и о тех, кто является лишь совре­менниками, о которых у меня могут быть более или менее глубокие воспоминания или о ком я знаю лишь понаслышке. В ситуации лицом-к-лицу у меня есть непосредственная данность мое­го партнера, его действий, атрибутов и т.д. Ина­че - в случае с современниками, о них у меня есть лишь более или менее достоверное знание. Более того, я должен принимать в расчет своих партне­ров по взаимодействию в ситуации лицом-к-лицу,

57

тогда как всего лишь о современниках я могу, но не обязан думать. Анонимность возрастает по мере того, как я удаляюсь от партнера к совре­меннику, так как анонимность типизаций, по­средством которых я "схватываю" партнеров в ситуациях лицом-к-лицу, постоянно "обогаща­ется" множеством признаков конкретного чело­века.

Это, конечно, еще не все. Своих современни­ков я воспринимаю совершенно по-разному. Не­которых я вновь и вновь воспринимаю в ситуаци­ях лицом-к-лицу и надеюсь встречаться с ними регулярно (мой друг Генри). О других я вспоми­наю как о конкретных людях на основе прошлых встреч (блондинка, которую я встречал на ули­це), бывших, однако, мимолетными, и которые, скорее всего, больше не повторятся. Других я знаю как конкретных людей, но воспринимаю их лишь посредством более или менее анонимных пересекающихся типизаций (мои британские конкуренты, королева Англии). Последних мож­но разделить на вероятных партнеров по ситуа­циям лицом-к-лицу (мои британские конкурен­ты) и потенциальных, но вряд ли вероятных партнеров (королева Англии).

Однако степень анонимности, характеризую­щая наше восприятие других людей в повседнев­ной жизни, зависит и от другого фактора. Я ви­жу продавца газет на углу улицы так же регуляр­но. как свою жену. Но он менее важен для меня, и с ним я не в близких отношениях. Он может ос­таваться относительно анонимным для меня. В зависимости от степени интереса и степени ин­тимности анонимность восприятия может умень-

58

шаться или увеличиваться. Они могут оказывать на нее взаимное влияние. Я могу быть в доволь­но близких отношениях с рядом своих партнеров по теннисному клубу и в весьма формальных от­ношениях со своим боссом. Однако первые, хотя и совершенно не анонимные, могут стать просто "светской компанией", тогда как последний оста­ется уникальной личностью. Далее, анонимность может стать почти полной в случае определен­ных типизаций без намерения их индивидуализи­ровать, как, например, «типичный читатель лон­донской "Тайме"». И, наконец, "границы" типиза­ции - а тем самым и ее анонимности - можно рас­ширить, говоря о "британском общественном мнении".

Итак, социальную реальность повседневной жизни можно понять в континууме типизаций, анонимность которых возрастает по мере их уда­ления от "здесь-и-сейчас" ситуации лицом-к-лицу. На одном полюсе континуума находятся те другие, с которыми я часто и интенсивно взаимо­действую в ситуациях лицом-к-лицу.Это, так ска­зать, "мой круг". На другом полюсе - крайне ано­нимные абстракции, которые по самой своей природе никогда не могут стать доступными вза­имодействию лицом-к-лицу. Социальная струк­тура - это вся сумма типизаций и созданных с их помощью повторяющихся образцов взаимодей­ствия. В качестве таковой социальная структура является существенным элементом реальности повседневной жизни.

Следует отметить здесь еще один момент, хотя мы и не сможем осветить его полностью. Мои от­ношения с другими не сводятся к отношениям

59

лишь с партнерами и с современниками. Я всту­паю также и в отношения с предшественниками и преемниками, теми другими, которые жили раньше и которые будут жить после меня в об­щей истории моего общества. Кроме моих быв­ших партнеров (мой умерший друг Генри), я свя­зан и с моими предшественниками посредством крайне анонимных типизаций - "мои прародите­ли эмигранты" или "отцы-основатели". По по­нятным причинам мои преемники типизируются еще более анонимно - "мои внуки" или "будущие поколения". Эти типизации, в сущности, пустые абстракции, совершенно лишенные индивидуаль­ного содержания, тогда как типизации предшест­венников, по крайней мере в некоторой степени, имеют такое содержание, хотя и довольно мифи­ческого характера. Как бы то ни было. аноним­ность обеих систем типизации не мешает тому, что они становятся элементами реальности по­вседневной жизни, иногда довольно важными. В конце концов, я могу пожертвовать жизнью из верности отцам-основателям или ради будущих поколений.

3. Язык и знание в повседневной жизни

Человеческая экспрессивность объективиру­ется, т.е. проявляет себя в продуктах человечес­кой деятельности, доступных как ее создателям, так и другим людям в качестве элементов обще­го всем мира. Такие объективации служат более или менее устойчивыми показателями субъек-

60

тивных процессов, присущих их создателям. и позволяют вывести эти процессы за пределы ситуации лицом-к-лицу, в которых их можно бы­ло непосредственно наблюдать.

Например, субъективная установка на гнев не­посредственно выражается в ситуации лицом-к-лицу с помощью разнообразных телесных зна­ков - выражения лица, всего положения тела, особых движений рук, ног и т.д. Эти знаки мож­но наблюдать в ситуации лицом-к-лицу, которая именно потому и представляется мне оптималь­ной ситуацией для получения доступа к субъек­тивности другого человека. Но те же знаки нель­зя сохранить за пределами живого настоящего ситуации лицом-к-лицу. Однако гнев можно объ­ективировать посредством оружия. Скажем, у меня была ссора с человеком, который дал мне достаточно выразительное доказательство свое­го гнева по отношению ко мне. Ночью я был раз­бужен ножом, вонзившимся в стену над моей кро­ватью. Нож как объект выражает гнев моего врага. Он открывает мне доступ к его субъектив­ности, хотя я и спал, когда он бросал нож, и я ни­когда не видел его, так как он скрылся сразу по­сле своего броска. Если бы я оставил нож на сво­ем месте, то на следующее утро я снова смог бы увидеть его, и он снова выражал бы гнев челове­ка, который его бросил. Кроме того, кто-то еще мог бы прийти посмотреть на него и сделать та­кой же вывод. Другими словами, нож в моей сте­не стал объективно существующим элементом реальности, которую я разделяю с моим врагом и с другими людьми. Вероятно, этот нож не был сделан исключительно для того, чтобы бросить

его в меня. Но он выражает субъективную ин-тенцию к насилию, независимо от того, каков был мотив: гнев или практическое размышление типа убийства ради добычи пищи. Оружие как объект реального мира выражает общее намере­ние совершить насилие, которое признается лю­бым, кто знает, что это за оружие. Тогда оружие оказывается как продуктом человеческой дея­тельности, так и объективацией человеческой субъективности.

Реальность повседневной жизни не просто полна объективаций, она и возможна лишь бла­годаря им. Я постоянно окружен объектами, ко­торые обозначают субъективные намерения мо­их партнеров, хотя у меня иногда и возникают трудности в связи с правильным пониманием то­го, что определенный объект "обозначает", осо­бенно если он был создан людьми, которых я не знал достаточно хорошо или вообще не знал в си­туациях лицом-к-лицу. Любой этнолог или архе­олог охотно подтвердит наличие этих труднос­тей, но сам факт, что их можно преодолеть и по артефакту реконструировать субъективные на­мерения людей, которые жили в давно исчезнув­ших обществах, - красноречивое доказательство огромной силы человеческих объективаций.

Особый и очень важный случай объективации представляет собой процесс обозначения (сигни-фикация). т. е. сознание человеком знаков. Знак отличается от других объективаций своей явной интенцией быть показателем субъективных зна­чений. Конечно, все объективации используются как знаки, даже если первоначально они были со­зданы без такого намерения. Например, оружие

^2

могло быть поначалу создано для того чтобы убивать зверей, но впоследствии, скажем, в обря­де, оно становится обозначением агрессивности и насилия вообще. Есть, однако, определенные объективации, которым с самого начала было недвусмысленно предназначено быть знаками. Например, вместо того чтобы бросать в меня нож (акт, в ходе которого предполагалоь меня убить, но это мог быть и акт, с помощью которо­го предполагалось .тишь показать такую возмож­ность), мой противник мог бы поставить черный крест на моей двери в знак того, что мы теперь официально находимся в состоянии вражды. Та­кой знак, не имеющий иной цели, кроме обозна­чения субъективного смысла, вкладываемого в него тем, кто его поставил, становится субъек­тивно доступным другим людям, с которыми мы разделяем нашу общую реальность. Как я, так и другие люди признают смысл, который он под­разумевает и который представляется его созда­телю объективным "напоминанием" его перво­начального намерения. Из вышесказанного ста­новится ясно, что инструментальное и сигнифи­кативное использование таких объективаций тесно переплетены. Особый случай представляет собой магия, где происходит слияние этих двух моментов, но сейчас нас это не интересует.

Знаки группируются в системы. Так, существу­ют системы жестовых знаков, стандартных теле­сных движений, различных систем материальных артефактов и т.д. Знаки и знаковые системы яв­ляются объективациями в том смысле, что они объективно доступны другим людям за предела­ми проявления субъективных интенций "здесь-и-

63

сейчас". Для знаков характерна "отдаленность" от непосредственных проявлений субъективнос­ти и опосредованное присутствие субъекта. Так, исполнение танца, выражающего агрессивное намерение, резко отличается от того, как чело­век в приступе гнева сжимает кулаки или дерется со злобным выражением лица. Последние дейст­вия выражают мою субъективность здесь-и-сей-час, первые могут быть абсолютно отделены от этой субъективности. Я вообще могу быть сов­сем не злым, и не агрессивным, но исполнять свою партию в танце лишь потому, что мне за­платили, чтобы я сделал это вместо того, кто действительно зол.

Другими словами, если танец может быть от­делен от субъективности танцора, то злость не может быть отделена от того, кто злится. И та­нец, и злоба суть проявления телесной экспрес­сивности, но лишь первый имеет характер объек­тивно доступного знака. Все знаки и знаковые си­стемы характеризуются "отделенностью", но различаются по степени, в которой они отде­лены от ситуаций лицом-к-лицу. Так, очевидно, что танец менее отделен, чем материальный ар­тефакт, выражающий то же самое субъективное значение.

Язык, который можно определить как систему словесных знаков, представляет собой наиболее важную знаковую систему человеческого обще­ства. Конечно, в основе языка лежит присущая человеческому организму способность к словес­ным выражениям, но о языке начинают говорить лишь в том случае, когда возможно отделение словесных выражений от непосредственного

М

здесь-и-сейчас субъективных структур. Это еще не язык, когда я рычу, хрюкаю, завываю, шип­лю, хотя эти звуковые выражения могут стать лингвистическими, поскольку они интегрирова­ны в объективно доступную знаковую систему. Общие объективации повседневной жизни под­держиваются главным образом с помощью линг­вистических обозначений. Кроме того, повсед­невная жизнь - это жизнь, которую я разделяю с другими посредством языка. Понимание языка существенно для понимания реальности по­вседневной жизни.

Язык возникает в ситуации лицом-к-лицу, но может быть и удален от нее. И не только по­тому, что я могу громко кричать в темноте или на расстоянии, говорить по телефону, по радио или передавать лингвистические обозначения при помощи письма (последнее представляет со­бой знаковую систему второго порядка). Корни отделенности языка - в способности передавать сообщения, которые непосредственно не выра­жают субъективности "здесь-и-сейчас". Эта спо­собность свойственна не только языку, но и дру­гим знаковым системам, однако сложность и ог­ромное разнообразие языка делают его гораздо более, чем другие системы, отделенным от ситу­ации лицом-к-лицу (например, система жестов). Я могу говорить о бесчисленных материях, кото­рые никогда не были даны мне в ситуации лицом-к-лицу, включая и те, которые я никогда не пере­живал и не буду переживать непосредственно. Так что язык может стать объективным храни­лищем огромного разнообразия накопленных значений, жизненного опыта, которые можно со-

3 Зак. 112 65

хранить во времени и передать последующим по­колениям.

В ситуации лицом-к-лицу язык обладает при­сущим ему качеством взаимности, отличающим его от других знаковых систем. Непрерывное со­здание словесных знаков в беседе может сопро­вождаться непрерывными субъективными наме­рениями говорящих. Я говорю как думаю; так же делает и мой партнер по беседе. Каждый из нас слушает, что говорит другой в тот же самый мо­мент, что делает возможным непрерывное и од­новременное взаимное "схватывание" наших субъективностей, интерсубъективную близость в ситуации лицом-к-лицу, которую не может вос­произвести никакая другая знаковая система. Я слышу себя, когда говорю, мои собственные субъективные «значения становятся объективно и постоянно доступными мне и, ipso facto, более реальными для меня. Здесь следует вспомнить, что говорилось раньше о том, что другой в ситу­ации лицом-к-лицу имеет "лучшее знание" обо мне, чем я сам. Этот несомненно парадоксальный факт мы объясняли раньше непрерывным, цело­стным, дорефлексивным "схватыванием" бытия другого в ситуации лицом-к-лицу, тогда как для "схватывания" себя самого требуется рефлексия. Однако теперь, когда я посредством языка объ­ективирую свое собственное бытие, я схватываю его глубоко и непрерывно в тот же самый мо­мент, что и другой, и могу спонтанно реагировать на него, "не прерывая" размеренной рефлексии. Поэтому можно сказать, что язык делает мою субъективность "более реальной" не только для моего партнера по беседе, но и для меня самого.

56

Эта способность языка делать понятной и ста­бильной для меня мою собственную субъектив­ность сохраняется (хотя и в видоизмененном ви­де) по мере того, как язык отделяется от ситуа­ции лицом-к-лицу. Очень важная характеристика языка схвачена в выражении, что люди должны говорить о себе до тех пор, пока они себя как сле­дует не узнают.

Язык возникает в повседневной жизни и тесно связан с ней. Кроме того, он соотносится с реаль­ностью, которую я воспринимаю бодрствующим сознанием и которой управляет прагматический мотив (то есть совокупность значений, имеющих непосредственное отношение к настоящим и бу­дущим действиям), которую я разделяю с други­ми людьми как нечто само собой разумеющееся. Хотя язык может использоваться и по отноше­нию к другим реальностям, но даже и тогда он со­храняет свои корни в реальности повседневной жизни. Как знаковая система язык имеет качест­во объективности. Я сталкиваюсь с языком как с внешней для меня фактичностью, и он оказыва­ет на меня свое принудительное влияние. Язык подчиняет меня своим структурам. Я не могу пользоваться правилами немецкого синтаксиса. когда говорю по-английски: я не могу пользо­ваться словами, придуманными моим трехлетним сыном, если мне нужно общаться с кем-то за пре­делами моей семьи: в разных случаях я должен учитывать преобладающие стандарты правиль­ной речи, даже если предпочитаю свои собствен­ные "неправильные". Язык предоставляет мне готовую возможность непрерывной объектива­ции моего возрастающего опыта. Иначе говоря,

язык раздвигает свои рамки так гибко, что позво­ляет мне объективировать огромное множество переживаний на протяжении всей моей жизни. Язык также типизирует мои переживания и опыт, позволяя распределить их по более ши­роким категориям, в терминах которых они при­обретают значение не только для меня, но и для других людей. В той мере, в какой язык типизи­рует опыт, он делает его анонимным, так как опыт, подвергшийся типизации, в принципе мо­жет быть воспроизведен любым, кто попадает в рассматриваемую категорию. Например, у ме­ня ссора с тещей. Этот конкретный и субъектив­но уникальный опыт лингвистически типизиру­ется в категорию "неприятности с тещей". Эта типизация приобретает смысл для меня, для дру­гих и, вероятно, для моей тещи. Но эта же самая типизация является анонимной. Не только я, но любой (точнее, любой из категории "зять") может иметь "неприятности с тещей". Так что мой биографический опыт теперь классифици­рован согласно правилам организации значений и является объективно и субъективно реальным.

Благодаря своей способности выходить за пре­делы "здесь-и-сейчас" язык соединяет различные зоны реальности повседневной жизни и интегри­рует их в единое смысловое целое. Выходы за пределы (трансценденции) имеют пространст­венное, временное и социальное измерения. Бла­годаря языку я могу преодолеть разрыв между моей зоной манипуляции и зоной манипуляции другого; я могу привести в соответствие мою и его биографические временные последователь­ности; и я могу беседовать с ним о людях и груп-

^

пах, с которыми у нас не было взаимодействия лицом-к-лицу. В результате этих трансценденции язык может "создать эффект присутствия" мно­жества объектов, которые в пространственном, временном и социальном отношении отсутству­ют "здесь-и-сейчас". Ipso facto множество накоп­ленных значений и переживаний объективиру­ются "здесь-и-сейчас". Проще говоря, с помо­щью языка весь мир может актуализироваться в любой момент. Эта трансцендирующая и инте­грирующая сила языка сохраняется, когда я не беседую с другим актуально. Благодаря лингвис­тической объективации, даже когда я говорю "с самим собой" в уединенном размышлении, в любой момент весь мир может предстать пере­до мной. Что касается социальных отношений, язык "делает наличными" для меня не только от­сутствующих в данный момент людей, но и тех, кто относится к моим воспоминаниям и реконст­руируемому прошлому, а также людей будущего, представляемых мной в воображении. Конечно, "наличие" их всех может иметь большое значе­ние для текущей реальности повседневной жиз­ни.

Более того, язык вообще может выходить за пределы реальности повседневной жизни. Он мо­жет иметь отношение к переживаниям в конеч­ных областях значений и соединять оторванные друг от друга сферы реальности. Например, мож­но интерпретировать "значение" сна, лингвисти­чески интегрируя его в рамки порядка повседнев­ной жизни. Такая интеграция перемещает отвле­ченную реальность сна в реальность повседнев­ной жизни, которая становится анклавом в рам-

ках последней. Теперь сновидение приобретает значение скорее в понятиях реальности повсед­невной жизни, чем в понятиях его собственной отвлеченной реальности. Анклавы, возникаю­щие в результате такого перемещения, принадле­жат обеим сферам реальности. Они "размеще­ны" в одной, но "имеют отношение" к другой.

Таким образом, предмет - обозначение, кото­рый соединяет различные сферы реальности, можно определить как символ, а лингвистичес­кий способ, с помощью которого происходят та­кие перемещения, можно назвать символическим языком. На символическом уровне лингвистиче­ское обозначение достигает максимального отде­ления от "здесь-и-сейчас" повседневной жизни. и язык воспаряет в такие выси. которые не толь­ко de facto, но и a priori недоступны повседневно­му восприятию. Теперь язык конструирует гран­диозные системы символических представлений. которые возвышаются над реальностью повсед­невной жизни подобно явлениям из иного мира. Религия, философия, искусство, наука - наибо­лее важные системы такого рода. Назвать их -значит уже сказать, что, несмотря на их макси­мальную оторванность от повседневного опыта. конструирование этих систем требует, чтобы они представляли огромную важность для реальнос­ти повседневной жизни. Язык может не только конструировать крайне абстрагированные от по­вседневного опыта символы, но и "превращать" их в объективно существующие элементы по­вседневной жизни. Так что символизм и символи­ческий язык становятся существенными элемен­тами реальности повседневной жизни и обыден-

70

ного понимания этой реальности. Каждый день я живу в мире знаков и символов.

Язык формирует лингвистически обозначен­ные семантические поля и смысловые зоны. Сло­варь, грамматика и синтаксис способствуют орга­низации этих семантических полей. Таким обра­зом, язык формирует схемы классификации для различения объектов посредством "рода" (мате­рии, совершенно отличной от пола) и числа: фор­мирует высказывания действия и высказывания существования: показывает степень социальной близости и т.д. Например, в языках, в которых различают формальное и интимное обращение посредством местоимений (таких, как tu и vous во французском, или du и Sie в немецком), послед­ние обозначают координаты семантического по­ля, которое можно назвать зоной интимности. Здесь находится мир братства (Tutoiement. Bruderschaft) с большим количеством значений. постоянно доступных мне для упорядочения мое­го социального опыта. Такое семантическое поле есть. конечно, и у говорящих по-английски, хотя и более ограниченное лингвистически. Или возь­мем другой пример. Сумма лингвистических объ­ективаций, соответствующих моей профессии. представляет другое семантическое поле. кото­рое значимо упорядочивает все обыденные со­бытия, происходящие в моей повседневной рабо­те. В рамках созданных семантических полей можно объективировать, сохранять и накапли­вать биографический и исторический опыт. Ко­нечно, накопление является выборочным, в зави­симости от семантических полей, определяющих. что должно быть сохранено, а что "забыто" из

всего опыта индивида или общества. В результа­те такого накопления составляется социальный запас знания, передающийся от поколения к по­колению, доступный индивиду в повседневной жизни. Я живу в обыденном мире повседневной жизни, имея специфические системы знания. Кроме того, я знаю, что другие разделяют по крайней мере часть этого знания, и они знают, что я это знаю. Поэтому на мое взаимодействие с другими в повседневной жизни постоянно ока­зывает влияние наша общая причастность к до­ступному нам социальному запасу знания.

Социальный запас знания включает знание моей ситуации и ее пределов. Например, я знаю, что я беден и не надеюсь жить в фешенебельном пригороде. Конечно, это знание разделяется как теми, кто сам беден, так и теми, кто находится в более привилегированном положении. Прича­стность к социальному запасу знания, таким об­разом, способствует "размещению" индивидов в обществе и соответствующиему обращению с ними. Это невозможно для того, кто непричас­тен к этому знанию, например, для иностранца, который может вообще не считать меня бедным, так как критерии бедности в его обществе - со­вершенно иные. Как я могу быть бедным, если у меня есть ботинки и я не выгляжу голодным?

Так как в повседневной жизни преобладает прагматический мотив, важное место в социаль­ном запасе знания занимает знание рецептов, то есть знание, сводящееся к практической ком­петентности в обыденных делах. Например, я каждый день пользуюсь телефоном в своих осо­бых практических целях. Я знаю, как это делать.

Я также знаю, что делать, если мой телефон сло­мается, - это не значит, что я знаю, как его почи­нить, но я знаю, кого позвать на помощь. Мое знание, связанное с телефоном, включает также информированность о системе телефонной ком­муникации, например, я знаю, что некоторые люди имеют номера телефонов, не включенные в телефонную книгу, что в определенных обсто­ятельствах я могу одновременно говорить с дву­мя абонентами, находящимися на большом рас­стоянии от меня, что я должен помнить о разни­це во времени, если хочу дозвониться в Гонконг и т.д. Все это - знание рецептов, так как оно не касается ничего другого, кроме того, что я дол­жен знать для достижения моих нынешних и ве­роятных будущих практических целей. Меня не интересует, почему телефон работает именно так и какова система научного и инженерного знания, делающая возможным конструирование телефонов. Меня не интересует использование телефона, выходящее за пределы моих целей, скажем, комбинирование его с коротковолновым радио для сообщения с судами. Точно так же у ме­ня есть знание рецептов, связанное с человечес­кими взаимоотношениями. Например, я знаю, что я должен делать для оформления паспорта. Но все, что меня интересует, - это получение па­спорта по истечении определенного времени, Меня не волнует и я не знаю, какой путь прохо­дит мое заявление при оформлении паспорта в административных службах, кем и после чего дается согласие, кто ставит печать в документе. Я не изучаю правительственную бюрократию - я лишь хочу провести каникулы за границей. Инте-

73

рее к неизвестной мне процедуре оформления па­спорта может возникнуть в том случае, если по истечении определенного срока мой паспорт не будет готов. Тогда я обращусь (как в случае по­ломки телефона - к телефонному мастеру, что­бы он его починил) к эксперту по оформлению паспорта, скажем, к юристу, конгрессмену или правам человека в США.

Mutatis mutandis, значительная часть социаль­ного запаса знания представляет собой рецепты решения повседневных проблем. Обычно я мало заинтересован в том, чтобы выходить за рамки этого практически необходимого знания, посред­ством которого можно решать мои проблемы.

Социальный запас знания дифференцирует ре­альность по степени знакомства. Он дает слож­ную и подробную информацию о тех секторах повседневной жизни, с которыми я часто имею дело, и гораздо более общую и неточную - об удаленных секторах. Так, мое знание собствен­ной профессии и ее мира - очень специальное. глубокое и полное, тогда как о профессиональ­ных мирах других людей я имею довольно по­верхностное -знание. Социальный запас знания предоставляет в мое распоряжение схемы типи­зации, необходимые для большинства обыден­ных дел повседневной жизни - не только типиза­ций других людей, которые обсуждались раньше. но и типизаций любого роца событий и опыта. как социальных, так и природных. Так, я живу в мире родных, знакомых, коллег по работы и функционеров. Следовательно, в этом мире у меня бывают семейные, профессиональные встречи, столкновения со службой дорожного

"4

движения и т.д. Природный фон этих событий также типизируется в рамках запаса знания. Мой мир организован в терминах обычного вопроса о погоде, о сенной лихорадке и т.д. "Я знаю, что делать" по отношению ко всем этим другим лю­дям и ко всем этим другим событиям в рамках моей повседневной жизни.

Будучи данным мне как единое целое, соци­альный запас знания предоставляет мне тем са­мым и средства интеграции разрозненных эле­ментов моего собственного знания. Другими сло­вами, "то, что знает каждый" имеет свою логику, и ее можно использовать для упорядочения раз­ных вещей, которые я знаю. Например, я знаю, что мой друг Генри - англичанин, и я знаю, что он всегда очень пунктуален при встречах. Так как "каждый знает", что пунктуальность - англий­ская черта, я могу соединить теперь эти два эле­мента моего знания о Генри в типизацию, являю­щуюся значимой в понятиях социального запаса знания.

Достоверность моего знания повседневной жизни считается мной и другими людьми само со­бой разумеющейся, пока нет свидетельств об об­ратном. то есть до тех пор. пока не возникает проблема, которую нельзя решить на основе мо­его знания. До тех пор. пока мое знание действу­ет безотказно, я отбрасываю всякие сомнения по его поводу. В определенных отношениях, отда­ленных от повседневной реальности, - в шутке. в театре, в церкви, в философском размышлении и т.д.-у меня могут возникать сомнения по пово­ду отдельных его элементов. Но эти сомнения "не следует воспринимать всерьез". Например,

75

как бизнесмен я знаю, что не следует ни с кем считаться. Я могу смеяться над шуткой, в кото­рой обыгрывается несостоятельность этого принципа; я могу быть взволнован священником или актером, превозносящим добродетели добро­ты и внимания по отношению к другому. И в фи­лософском расположении духа я могу согласить­ся с тем, что во всех социальных отношениях сле­дует руководствоваться золотым правилом. Сме­ясь, будучи взволнован и философствуя, я воз­вращаюсь к "серьезному" миру бизнеса, призна­вая логику его принципов и действуя в соответст­вии с ними. Только когда эти принципы не оправ­дывают надежд в мире, где они применимы, они становятся для меня проблематичными "не на шутку".

Хотя социальный запас знания представляет повседневный мир как интегрированный, отдель­ные части которого различают в соответствии с зонами, являющимися знакомыми и удаленны­ми. в целом этот мир остается непрозрачным. Иначе говоря, реальность повседневной жизни всегда оказывается хорошо понятной зоной, за пределами которой - темный фон. Если неко­торые реальности освещены довольно хорошо, то другие затемнены. Я не могу знать все что сле­дует об этой реальности. Даже если, например, я кажусь всесильным деспотом в семье, я не знаю всех факторов, способствующих такому моему образу, Я знаю, что мои распоряжения всегда вы­полняются, но все шаги и мотивы этого исполне­ния совершенно недоступны моему пониманию. Всегда есть вещи, остающиеся "вне поля моего зрения". A fortiori: это имеет отношение и к бо-

46

лее сложным, чем семейные, социальным взаи­мосвязям и объясняет, между прочим, почему де­споты - обычно нервные люди. Мое знание по­вседневной жизни напоминает инструмент, про­рубающий дорогу в лесу и проливающий узкую полосу света на то, что находится впереди и непо­средственно рядом, а со всех сторон дороги об­ступает темнота. Этот образ даже в большей сте­пени относится к множественным реальностям, куда постоянно перемещается реальность по­вседневной жизни. Последнее утверждение мож­но перефразировать (если не исчерпывающе, то поэтически), сказав, что повседневная жизнь покрыта полумраком наших снов.

Мое знание повседневной жизни организовано в понятиях релевантностей. Некоторые из них определяются моими непосредственными прак­тическими интересами, другие - всей моей ситуа­цией в обществе. Мне неважно, каким образом моя жена готовит мой любимый гуляш, если он получается хорошо. Меня не интересует то, что акции общества падают, если я не владею этими акциями; что католики модернизируют свое уче­ние, если я атеист; что можно лететь без пересад­ки в Африку, если я туда не собираюсь. Однако. поскольку во многом мои релевантные структу­ры пересекаются с релевантными структурами других, есть вещи, "интересующие" нас взаимно, и нам есть, что сказать друг другу. Важный эле­мент моего знания повседневной жизни - знание релевантных структур других людей. Так, я "знаю лучше", чем мой врач, свои проблемы, свя­занные с помещением капитала, лучше, чем мой адвокат, я знаю свои язвенные боли; лучше, чем

77

мой бухгалтер, свои поиски религиозной истины. Основные релевантные структуры, относящиеся к повседневной жизни, даны мне уже готовыми в самом социальном запасе знания. Я знаю, что "женская болтовня" неуместна для меня как для мужчины, "праздные размышления" неуместны для меня как для человека действия и т.д. В ко­нечном счете, социальный запас знания как це­лое имеет свою собственную релевантную струк­туру. Так, в терминах запаса знания, объективи­рованного в американском обществе, было бы неуместно изучать движение звезд, чтобы пред­сказать положение дел на фондовой бирже, одна­ко вполне уместно понаблюдать за обмолвками в разговоре, чтобы узнать о сексуальной жизни того или иного индивида и т.д. Напротив, в дру­гих обществах астрология может быть вполне уместной для знания экономики, а речевой ана­лиз - совершенно неуместен для удовлетворения любопытства в области эротики и т.д.

И наконец, следует сказать о социальном рас­пределении знания. Я обнаруживаю, что знание в повседневной жизни социально распределено. то есть разные индивиды и типы индивидов обла­дают им в различной степени. Я не разделяю свое знание в равной степени со всеми партнерами, и у меня может быть такое знание, которое я не разделяю ни с кем. Я разделяю свои профессио­нальные знания с моими коллегами, но не с семь­ей, и я могу ни с кем не разделять моего умения мошенничать в картах. Социальное распределе­ние знания может быть весьма сложным и даже привести в замешательство человека со стороны. У меня не только нет знания, необходимого для

^

лечения моих физических заболеваний, но даже и знания того, почему многие врачи требуют при­влечения к ответственности по поводу, моей бо­лезни. В таком случае мне нужен совет не просто эксперта, но более важный совет эксперта экс­пертов. Таким образом, социальное распределе­ние знания начинается с того простого факта, что я не знаю всего, что знают мои партнеры, и наоборот; это достигает кульминации в необы­чайно сложных и эзотерических системах зна­ний. Знание того, как распределяется социально доступный запас знания (по крайней мере в об­щих чертах), представляет собой важный эле­мент этого самого запаса знания. В повседневной жизни я знаю (хотя бы приблизительно), что и от кого я могу скрыть, от кого я могу получить ин­формацию, которой не располагаю, и вообще ка­кого рода знаний можно ожидать от разных лю­дей.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

Похожие:

Социальное конструирование реальности iconБергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания
Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. — М.: «Медиум», 1995. — 323 с

Социальное конструирование реальности iconБергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания
Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. — М.: “Медиум”, 1995. — 323 с

Социальное конструирование реальности iconБергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания
Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. — М.: «Медиум», 1995. — 323 с

Социальное конструирование реальности iconСоциальное конструирование реальности
В наши цели не входила и полемика. Критические замечания по тем или иным теоретическим вопросам были даны (не в тексте, а в примечаниях)...

Социальное конструирование реальности iconВопросы к экзамену по курсу «Философия культуры»
...

Социальное конструирование реальности iconСоциологическое конструирование реальности: заметки по социологии системного знания
...

Социальное конструирование реальности iconКонструирование плотин и их элементов
Конструирование водосбросных бетонных и железобетонных плотин и их элементов на нескальных основаниях следует выполнять в соответствии...

Социальное конструирование реальности iconРеферат скачан с сайта allreferat wow ua
Социальное действие и социальное взаимодействие как базовые понятия в социологии

Социальное конструирование реальности iconС 1 сентября отчеты по единому взносу на социальное страхование подаются в органы Миндоходов
Бязательное государственное социальное страхование к функциям органов Миндоходов, с 1 сентября 2013 года отчеты относительно сумм...

Социальное конструирование реальности iconВадим Зеланд Управление реальностью Серия: Трансерфинг реальности 4
Это четвертая книга о Трансерфинге – загадочном аспекте реальности, породившем столько эмоций в читательской аудитории

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница


<