Катастрофическое сознание в современном мире в конце ХХ века




НазваниеКатастрофическое сознание в современном мире в конце ХХ века
страница5/32
Дата публикации13.11.2013
Размер4.72 Mb.
ТипДокументы
uchebilka.ru > Культура > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   32
^

Глава 4. Социальное значение страхов


Страхи амбивалентны. Они приносят пользу индивидуумам и обществу, но одновременно чреваты существенными издержками. Иначе говоря, мы можем смотреть на страх как на очень мощное лекарство, которое имеет весьма опасные “побочные эффекты”.

^

Непосредственные издержки страхов для его носителей


Прежде всего страх может вести не только к предупреждению бедствий и катастроф, но также и к их воплощению в реальность. Другими словами, страх может продуцировать точно те события, которых люди боялись, так называемые самореализующиеся пророчества. Страх перед преступниками часто провоцирует людей на преступные действия, в то время как страх войны может вызвать “горячую войну”. Это обстоятельство было очень важным во времена холодной войны 1948-1989 годов.

Во-вторых, страх может крайне ложно стимулировать людей, группы и общество, заставляя их предпринимать ненужные и часто вредные действия, приводящие к растрате человеческих и материальных ресурсов (1). По этой причине алармисты и провозвестники Страшного Суда считаются опасными людьми во многих обществах, и почти всегда трудно отличить правильные сигналы, касающиеся бедствий, которые могут произойти в недалеком будущем, от неправильных.

Современные споры о расходах на холодную войну хорошо иллюстрируют подобные трудности. Страх перед ядерной аннигиляцией и советской агрессией оставался весьма сильным в западных странах даже после смерти Сталина. Чтобы компенсировать советскую угрозу, они вырастили огромную военную машину. Это отняло колоссальные ресурсы у гражданской экономики. В 1991 году внезапное разрушение Советского Союза привело к окончательному концу холодной войны и существенной демилитаризации западной экономики.

После прекращения холодной войны многие западные авторы стали критиковать внешнюю политику своих правительств. Они предположили, что военные расходы рассчитывались на основе ложных страхов, а советская угроза в реальности никогда не существовала. Даже те эксперты, которые перед этим описывали Советский Союз как “империю зла”, в 1989 году и особенно после 1991 года, стали изображать Советский Союз как “карточный домик”, крайне слабое государство (2). Другие же авторы резко выступили против подобной переоценки, продолжая доказывать, что угроза для Запада со стороны догорбачевского СССР была очень серьезной. Они напомнили, например, о росте напряженности в 1981-1984 годах вокруг советских и американских ядерных ракет средней дальности в Европе.

Вопрос о рациональности страхов в годы холодной войны далек от ясности, и это только подчеркивает сложность проблемы определения роли катастрофического мышления в истории.

Страх, правильный или ложный, снижает качество жизни — и индивидуальной, и общества. Перефразируя Генриха Гейне, можно сказать: “даже мнимые страхи есть страхи”. Своим присутствием страх ухудшает качество человеческой жизни. Качество жизни в Израиле даже в мирное время ниже, чем в других странах с теми же самыми показателями материального благосостояния, просто из-за страха возможных войн с арабскими соседями. Степени страха оказаться безработным, стать жертвой преступников или бюрократического произвола — факторы, которые чрезвычайно влияют на качество жизни каждой нации.

^

Косвенные издержки страха


Страх не только достаточно дорого стоит его носителям, он негативно воздействует на других социальных акторов и общество в целом.

Рост страхов и катастрофизм способствует увеличению политического экстремизма и насилия в обществе и также побуждает людей к совершению безответственных действий на всех уровнях общества. Высокая степень катастрофизма сопровождается ростом этнического негативизма и ксенофобии, общей деморализацией, распространением дикого, асоциального индивидуализма и мистицизма, увеличением числа апокалипсических сект в обществе.

Установлению диктатуры почти всегда предшествует распространение катастрофизма, который в это время частично оправдывается и преувеличивается общественным сознанием. Победа Гитлера в 1933 году оказалась возможной не только из-за плохого экономического положения Германии, но также потому, что нацисты сумели разжечь чувства катастрофизма в стране. То же самое можно сказать и относительно большевиков в 1917 году, использовавших массовый страх перед катастрофой в качестве главного элемента своей идеологии. Одной из наиболее известных работ Ленина накануне Октябрьского переворота была “Грозящая катастрофа и как с ней бороться”.

В экономической жизни страх перед различными негативными процессами, типа высокой инфляции и экономической депрессии, даже не сопровождающимися такими деструктивными политическими событиями, как международные конфликты и политические беспорядки, чрезвычайно влияет на потребительское и инвестиционное поведение.

^

Психологические пути избавления от страха


Ввиду высокой стоимости страхов, индивидуумы и общества вырабатывают механизмы, снимающие или облегчающие индивидуальные страхи и страхи в общественном сознании. Люди стараются психологически приспособиться к обстоятельствам, которые чреваты бедствием, “нормализуя” их в сознании личности и общества. В 1995-1996 годах мы наблюдали этот процесс в России. В то время как российская экономика продолжала ухудшаться и жизненные стандарты большинства населения снижались, только двадцать три процента опрошенных полагали, что к концу 1995 года экономика находилась “в кризисе — существенно ниже по сравнению с предыдущими годами” (4).

Психологическая адаптация на микро- и макроуровнях. Удивительно, что в некоторых случаях люди “нормализуют” свою собственную жизнь и собственное будущее еще более легко, чем общество в целом.

Каждая личность делает различие между будущим для себя и будущим своей группы и общества. Так, в сталинское время людям удавалось соединять высокий оптимизм относительно будущего нации с пессимистическими чувствами по поводу своего собственного будущего.

Для посткоммунистической России типична другая комбинация: умеренный оптимизм относительно своей личной судьбы с весьма пессимистической оценкой будущего нации. Такая комбинация установок по отношению к “моей нынешней жизни и моего будущего” и “нынешней жизни и будущего других” есть прямой результат механизма адаптации, действующего прежде всего на индивидуальном уровне, но до некоторой степени и на социальном тоже (5). Это объясняет, почему люди смогли адаптироваться к их новой жизни после 1991 не только в материальной, но также в психологической сфере.

По данным ВЦИОМ, в то время как 46 процентов россиян оценили свою нынешнюю жизнь как “среднюю” или лучше, только 29 процентов дали ту же самую оценку жизни в их городе или деревне. Более того, только 12 процентов думали примерно то же самое о жизни в стране (6).

^

Динамика в оценках страхов


Поскольку страх, как говорилось выше, является постоянным компонентом социальной жизни общества и личности, он получал и продолжает получать ту или иную оценку в общественном сознании. Это происходит не только в масштабах того или иного сообщества, но и в масштабах истории.

На более ранних этапах развития человеческих обществ страх в общем оценивался скорее положительно. Это относится к индивидуальным страхам, но и к массовым страхам также.

Во-первых, позитивная оценка страха базировалась на его способности выполнять сигнальную функцию. Как и физическая боль, которую мог испытывать человек, страхи предупреждали об опасности, помогая человеку ориентироваться в окружающей среде. Страх хорошо помогал избегать некоторых опасностей, доступных чувствам. Различение зрительных образов, звуков, сигнализирующих об опасностях, тревожащих запахов — необходимость для выживания любых существ, не только человека. Биологический смысл страха — способствовать самосохранению живого существа — наиболее глубокая, древняя функция страха.

Во-вторых, страх имел социальный смысл. Страх, и в том числе страх перед властью, выполнял упорядочивающую организационную функцию. Чувство страха, испытываемое, в частности, подданными перед властителем, заставляло их повиноваться. О том, что добиться подобного повиновения тем властным силам, которые упорядочивали и соответственно ограничивали спонтанную активность подчиняемых, было отнюдь не просто, свидетельствует распространенность жестоких пыток, насилия, убийств, бывших рутинным делом в повседневной практике управления. Чтобы заставить людей повиноваться, подчас не было другого метода, чем апелляция к страху. Прогресс заключался в постепенном сдвиге страха из сферы непосредственного физического насилия в сферу мысли и духа. Средневековье, с его господством страха перед Страшным Судом, — хороший пример подобного перехода. Репрессивные социальные отношения, репрессивная культура призваны были поддерживать сообщества в состоянии упорядоченной несвободы. Альтернативой же ей могла быть только неупорядоченная свобода, близкая к хаосу и чреватая угрозой разрушения отношений и сообществ.

В-третьих, соответственно, вперед выдвигалась культурная роль страха. Она прежде всего заключалась в трансляции необходимых для общества моделей поведения. Важнейшим элементом была здесь воспитательная социализирующая функция страха. Жена да убоится мужа своего, дети — страшитесь родительского гнева, слабые — сильных, безвластные — властителей — эта культурная модель господствовала безраздельно, не только на Востоке, но и на Западе. Репрессии и кары, насылаемые на непослушных, служили их исправлению и назиданию окружающих. Страх перед наказанием становящаяся личность испытывала с раннего детства. Родители били своих детей. Затем подключались школьные страхи. Физические наказания, наказания голодом, т.е. оставление провинившегося без обеда, были там обычны. Даже в американских школах царила палочная дисциплина. Давно ли перестала гулять по спинам юных томов сойеров палка их школьного учителя? И здесь путь страха был тем же — от внешнего к внутреннему. Научение желательному поведению методом страха длительное время оставалось наиболее эффективным методом воспитания, альтернативой которому выступала асоциальная личность, лишенная моральной ответственности.

Позитивная оценка страхов во всех случаях, описанных выше, основывалась на способности человека под влиянием этого чувства мобилизовать свои физические и духовные силы. Откуда-то из глубин устрашившегося человеческого существа приходили дополнительная энергия, концентрировалось внимание, усиливалась память, появлялось ощущение знания цели, понимания смысла и необходимости выполнения определенных действий, решения определенной задачи. Усталость и подавленность, расхлябанность, несобранность, напротив, куда-то исчезали. Иначе говоря, страх в описанных выше функциях выступал стимулом для культурно и социально одобряемого поведения. Одновременно человек, находящийся во власти страха, оказывался в некотором особом психологическом и психофизиологическом состоянии, отличном от обычного.

Со временем, однако, страх стал переоцениваться. Вперед выдвинулась негативная сторона индивидуальных и массовых страхов. Это связано с мощными сдвигами в культуре и отношениях западных обществ, с системами идей, сформировавшимися к эпохе Просвещения. Восхищение перед человеческим разумом, вера в него и в возможности человеческого развития по пути Прогресса заставили переоценить всю эмоциональную сферу человека и роль страха в том числе.

Во-первых, страх стал коррелировать с такими негативно оцениваемыми понятиями, как зависимость, подчинение, несвобода.

Конечно, эта корреляция не была открытием эпохи Просвещения. Такое мощное чувство, как страх, никогда не могло оцениваться однозначно. Страх слабых вызывал презрение у сильных. В морали высших сословий страх всегда оценивался негативно, а рыцарская этика совершенно определенно противопоставила храбрость — страху. Социальное содержание этой оппозиции заключалось в прямой связи храбрости, чести и доблести рыцаря как носителя моральных добродетелей высшего сословия и страха, низости, покорности, приписываемой представителям низших сословий. Еще раньше, во времена Античности, подобная же нравственная оппозиция приписывалась свободнорожденному гражданину и рабу. Свободнорожденный гражданин, аристократ-патриций оказывались носителями героических качеств, свойственных воину. Таким качеством прежде всего было бесстрашие. Пример Муция Сцеволы, Леонида и других героев — это хрестоматийные примеры бесстрашия. Страх, лживость, связанная со страхом, и другие негативно оцениваемые качества составляли культурный портрет раба. Впрочем, и последние оказывались способными преодолеть свой страх, когда выступали в роли героев-воинов. Римские гладиаторы могли вызывать восхищение, доказывая свою храбрость и презрение к смерти.

Что касается морали простолюдинов и несвободных людей, то страх не был связан там с негативной оценкой столь однозначно. Он более отчетливо связывался с оценкой ситуации, со способностью людей распознавать грозящую опасность и учиться спасаться от нее. В этом случае рыцарская мораль могла оцениваться в свете морали простолюдинов как нерациональная и догматичная. Достаточно вспомнить о правилах, запрещающих рыцарю отступать с четко обозначенной площадки, даже в тактических целях и под прямой угрозой поражения и смерти. Нерасчетливость и тем самым нерациональность рыцарского бесстрашия Дон Кихота противопоставлена крестьянской расчетливости и осмотрительности Санчо Пансы.

И тем не менее общая оценка страха превратилась скорее в негативную в Новое время. Простолюдины-горожане хотели чувствовать себя свободными людьми. Взяв от своих крестьянских предков их осмотрительность и внимание к сигналам, посылаемым страхом, становящаяся городская цивилизация Запада с восхищением оценила аристократическую храбрость и воспроизвела в своих культурных моделях негативные оценки страха как коррелята отсутствия свободы. Одновременно рыцарское нерасчетливое бесстрашие, объединившись с осторожностью и осмотрительностью, превратилось в отвагу — новую добродетель городского человека.

Во-вторых, общий сдвиг в сторону рациональности, вызвавший недоверие ко всей инстинктивной сфере личности, заставил пересмотреть и сигнальную функцию страха. Заработали новые коннотации. Страх стал связываться с пессимизмом, а их оппозицией стали отвага, т.е. осмотрительная храбрость, и оптимизм. Новые представления исходили из того, что сигнальная функция страха не может компенсировать тот вред, который приносит пессимизм как его результат. Страх терзает людей, лишая их мужества. Ужасна боль, которую испытывает прикованный Прометей, печень которого клюет орел Зевса. Но еще в большей степени должен был страдать герой от страха, ожидая неизбежного появления своего мучителя. Конечно, античные герои превозмогали свой страх. Нововременные городские жители, однако, не ощущали себя героями. Они были обычными людьми. Герои остались идеалом, вектором, указывающим направление и не позволяющим слишком уж уклониться в сторону морального релятивизма. Но повседневность была негероической. Ее великим достижением, в полной мере “заработавшим” только со времени Реформации, было освоение способности к добровольной самоорганизации, которая достигалась без внешнего принуждения, без угрозы страха. Страх и пессимизм как один из его результатов ведут к бездействию, к пассивности.

В-третьих, была переоценена и способность страха выступать фактором, повышающим организованность в жизни сообществ, облегчать задачи управления. Новая идея состояла в том, что повиновение и послушание из страха не только не является организующим фактором, но, напротив — вносит в социальную жизнь дезорганизацию. Эта дезорганизация недоступна управлению, так как коренится на микроуровне личности. То измененное состояние, в котором пребывает устрашенный человек, лишает его разума, парализует волю. Тем самым он остается беспомощным перед лицом опасностей. Более того, он оказывается во власти фантомов, рождаемых его страхом. Сон разума рождает чудовищ. Парализованный страхом человек, если и способен действовать, то действие его неадекватно ситуации, деконструктивно и разрушительно. Паника и конструктивное действие противостоят друг другу как параллельные прямые. Им никогда не встретиться.

Наконец, во второй половине нашего столетия была решительно переоценена воспитательная роль страха. Это было связано с развитием гуманизма. Дети прежде всего стали рассматриваться не как объект воспитательного воздействия, но как свободные становящиеся личности. Изменяющийся мир обессмыслил “вдалбливание” как метод обучения и воспитания. Ведь многие навыки, казавшиеся ранее обязательными, могут оказаться ненужными к тому времени, когда малыш станет взрослым. Умение учиться и критическое мышление — вот что оказывается важным для становящейся личности. Но страх плохо приспособлен для воспитания названных качеств.

Таким образом, страхи обнаруживают свою амбивалентность, способность оказывать как позитивное, так и негативное воздействие на социальную жизнь.

Можно выделить по крайней мере несколько факторов, в которых проявляется эта амбивалентность:

1) Наиболее позитивным из них является сохраняющая свое значение и сегодня сигнально-ориентационная функция страха. Однако она направлена прежде всего на обнаружение таких древних биологически обоснованных опасностей, как нападение диких зверей, или лесной пожар, приближающийся ураган или наводнение. Современные опасности часто невидимы и неслышимы, они оставляют сигнально-ориентационную функцию страха незадействованной. Кроме того, всегда ли человек боится того, чего действительно следует бояться? В широком смысле, конечно, сигнально-ориентационная функция страха всегда останется основной. Тем не менее те ее формы, которые развивались исторически, теперь сдвинуты в тень, значение их уменьшилось, они отошли на задний план.

2) Не утратила своего значения и мобилизационная функция страха. Страх по-прежнему может выступить стимулом, мобилизующим людей, удесятеряющим их физические, моральные и интеллектуальные силы перед лицом опасности. Однако тот же страх способен произвести глубоко негативное действие на личность, группу и даже целое общество. Индивидуальный и массовый страх может парализовать волю, вызвать панику, породить волны дезорганизации и деструкции.

3) О двусмысленности социально-организующей и социализирующей функций страха было сказано выше. Их оценка варьируется в зависимости от идеологических и политических убеждений. Обсуждение этих функций в контекстах обществ различных типов и в разных культурах — политически актуальная проблема.

4) Современный мир ориентирован на будущее больше, чем традиционные и архаические общества. Одним из следствий быстрых изменений социальной жизни явилось усиление прогностической функции страха. Не только футурологи, но массовое сознание тоже заинтересованно пытается разглядеть грядущее, прояснить неясно проступающие его черты. Однако что создавать, утопию или антиутопию? апокалипсический “прекрасный новый мир” О.Хаксли, или жизнеутверждающие научно-технические и социальные фантазии С.Лема, А.Азимова и Р.Шекли? Это по-прежнему зависит от оптимизма или пессимизма создателей художественных сочинений, научных предвидений и прогнозов, религиозных и псевдонаучных пророчеств.

Более того, обсуждая проблему негативных последствий страха, можно заметить, что страх способен выступить тем фактором, который не только ускоряет негативные процессы и усиливает имеющиеся опасности. Он может превратиться в самостоятельный порождающий фактор, вызывающий катастрофу. В последнем случае страх является причиной катастрофы. При этом не является существенно важным, возник ли он из-за реально существующих опасностей, или является страхом перед иллюзорными опасностями. Существует даже специальный термин — превентивная война, т.е. возникшая в результате опасений, что противоположная сторона начнет ее первой. Неоднократно в истории массовый страх вызывал разрушительные действия — беспорядки, погромы, насилия и убийства. Когда испуганные люди отдавали все свое имущество Церкви в ожидании Страшного Суда, они находились под влиянием страха. Когда во время эпидемий люди убивали врачей и санитаров, они находились во власти страха. Когда во время Сталинского террора процветало массовое доносительство, его основой тоже был страх.

Последний по времени пример массового страха — паника в Москве во время экономического кризиса нынешнего года. Видимо, она была спровоцирована решением об отставке правительства С.Кириенко.

Страх, и индивидуальный, и массовый, является постоянной составляющей социальной жизни. Важная тенденция заключается в развитии социализированных страхов, в их динамике со страхами “сырыми” или несоциализированными. Аномические ситуации, временами складывающиеся в обществе, разрушают социализированные формы страха, одновременно возбуждаются несоциализированные его формы, что ведет к примитивизации, и даже архаизации культуры и социальных отношений. Другой важной тенденцией в развитии страхов является их смещение в сторону от непосредственных страхов к страхам символическим, что составляет важную сторону становления “взрослой” личности (в Кантовском смысле).

Страхи мотивируют поведение, вызывая ряд реакций как активных, так и пассивных. Действие, совершаемое под влиянием страха, может оказаться как конструктивным, помогая людям избежать опасности, так и разрушительным, зачастую бессмысленно-иррациональным, как это случается иногда в случае массовой паники. Агрессия под влиянием страха — не менее редкий тип реагирования на страхи, чем бегство из зоны опасности. Пассивное поведение, с другой стороны, почти всегда проигрышная стратегия. Социологически значимо, что активные и пассивные типы поведения являются важными составляющими процессов социальной мобилизации и демобилизации.

Люди привыкают к страхам, проявляя подчас удивительные способности к адаптации. Социальное значение адаптации к страхам двойственно, с одной стороны, люди научаются жить в ухудшившихся или ухудшающихся условиях, сохраняя способность к рациональному мышлению и волю к выживанию. С другой стороны, адаптируясь к страхам, люди достаточно часто обнаруживают в конечном итоге пассивный тип реагирования на разрушительные процессы, что оказывает прямое влияние на снижение норм и стандартов качества жизни.

Социальное значение страхов, таким образом, амбивалентно. Это находит отражение в динамике оценок массовых страхов, где наблюдается как позитивное, так и негативное отношение к самому страху как социальному феномену. Анализ показывает, что на протяжении больших исторических периодов можно видеть развитие тенденции к переоценке страхов: прежде оцениваемый в позитивных терминах и признаваемый социально положительным качеством, жизненно важным для сообщества и его членов, страх постепенно вступает в зону негативных значений, когда вперед выдвигаются отрицательные стороны его влияния на социальную жизнь сообщества. Этот сложный процесс переоценки страхов, их роли в выполнении важных социальных функций одновременно может быть связан со становлением и развитием свободы как основополагающей ценности современных развитых сообществ. В других терминах мы можем говорить о роли переоценки страхов в развитии прав человека, демократических и политических свобод граждан.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   32

Похожие:

Катастрофическое сознание в современном мире в конце ХХ века iconРеферат скачан с сайта allreferat wow ua Теневая экономика в современном...

Катастрофическое сознание в современном мире в конце ХХ века iconПрограмма Миссия Церкви в современном мире (60 – 62 кред.)
Актуальность программы связана с тем, что для выполнения своей миссии в современном мире Церковь нуждается в лидерах нового типа,...

Катастрофическое сознание в современном мире в конце ХХ века iconРефератов № занятия Тема реферата (презентации)
Гиппократ, Гален, Авиценна и др. – о роли физических упражнений для сохранения и укрепления здоровья; использование средств физической...

Катастрофическое сознание в современном мире в конце ХХ века iconРеферат скачан с сайта allreferat wow ua Демографическая ситуация...

Катастрофическое сознание в современном мире в конце ХХ века iconСпецифические черты и жанровые инновации в современном оперном творчестве одесских композиторов
Это проявляется в преобладании в творчестве авторов театральных жанров. Оперы в Одессе создавали в историческом прошлом. В. Фемилиди...

Катастрофическое сознание в современном мире в конце ХХ века icon1. Создание Контртеррористического комитета ООН 4
Изменение геополитической ситуации в мире в конце ХХ века, выразившееся, в частности, в усилении террористической угрозы, поставило...

Катастрофическое сознание в современном мире в конце ХХ века iconПрирода не простит нашей глупости
С началом Третьего тысячелетия мы все являемся свидетелями жутких катаклизмов, происходящих в окружающем нас мире. Природа на планете...

Катастрофическое сознание в современном мире в конце ХХ века iconЛогинов С. В. Немецкая колонизация новороссии в конце XVIII- начале XX веков
Иннокентием в конце 40-х – 50-х годах XIX века как православные миссионерские центры для противостояния протестантизму, сектантству...

Катастрофическое сознание в современном мире в конце ХХ века iconКонтрольная работа По предмету: «История экономики» На тему: «Основные...
Основные тенденции в развитии мирового капиталистического хозяйства в конце XIX начале XX века

Катастрофическое сознание в современном мире в конце ХХ века iconВ этой речи, приуроченной ко дню явления Шрилы Бхактивиноды Тхакура,...
Кришны в современном мире, Шрила Прабхупада говорите «Превратить свой дом в духовный мир, Вайкунтху, совсем не трудно. Вам нужно...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница


<