Содержание предисловие




НазваниеСодержание предисловие
страница2/29
Дата публикации16.04.2013
Размер5.5 Mb.
ТипРеферат
uchebilka.ru > Культура > Реферат
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29

^ НАСТРОЙКА ВНИМАНИЯ

Хотелось бы, чтобы читатель сразу настроился на определенную волну (проблему). Приведенные ниже выдержки должны дать такую настройку:

“Для доказательства необходимы два лица; мыслитель раздваивается при доказательстве; он сам себе противоре­чит, и лишь когда мысль испытала и преодолела это проти­воречие с самой собой, она оказывается доказанной. Дока­зывать — значит оспаривать... Диалектика не есть монолог умозрения... но диалог умозрения с опытом. Мыслитель лишь постольку диалектик, поскольку он — противник са­мого себя. Усомниться в самом себе — высшее искусство и сила”. “Истина заключается лишь в единении Я с Ты”.

Л. Фейербах

“...Ужасно тесно спаяны между собой темы о Двойнике и Собеседнике: пока человек не освободился еще от своего Двойника, он, собственно, и не имеет еще Собеседника, а говорит и бредит сам с собою; и лишь тогда, когда он про­бьет скорлупу и поставит центр тяготения на лице другого, он получает впервые Собеседника. Двойник умирает, чтоб дать место Собеседнику. Собеседник же, т.е. лицо другого человека, открывается таким, каким я заслужил всем моим прошлым и тем, что я есть сейчас... Нужно неусыпное и тщательнейшее изо дня в день воспитание в себе драгоцен­ной доминанты безраздельного внимания к другому, к alter ego”.

“...Я вот часто задумываюсь над тем, как могла возник­нуть у людей эта довольно странная профессия — “писа­тельство”... В чем дело? Я давно думаю, что писательство возникло в человечестве “с горя”, за неудовлетворенной потребностью иметь перед собою собеседника и друга! Не на­ходя этого сокровища с собою, человек и придумал писать какому-то мысленному, далекому собеседнику и другу, не­известному, алгебраическому иксу, на авось, что там где-то вдали найдутся души, которые зарезонируют на твои запро­сы, мысли и выводы... Особенно характерны... платоновские “Диалоги”, где автор все время с кем-то спорит и, с по­мощью мысленного Собеседника, переворачивает и осве­щает с разных сторон свою тему... Тут у “писательства” в первый раз... мелькает мысль, что каждому положению мо­жет быть противопоставлена совершенно иная, даже проти­воположная точка зрения. И это начало “диалектики”, т. е. мысленного собеседования с учетом, по возможности, всех логических возражений. И, можно сказать, это и было началом науки”.

А. А. Ухтомский

“Я знал, что пожизненный мой

собеседник,

Меня привлекая сильнейшей из тяг,

Молчит, крепясь из сил последних,

И вечно числится в нетях”.

Б. Пастернак

“Достоевский, в противоположность Гете, самые этапы стремился воспринять в их одновременности, драматически сопоставить и противопоставить их, а не вытянуть в стано­вящийся ряд. Разобраться в мире значило для него помыс­лить все его содержания как одновременные и угадать их взаимоотношения в разрезе одного момента.

...Даже внутренние противоречия и внутренние этапы развития одного человека он (Достоевский.— В. Б.) драма­тизирует в пространстве, заставляя героев беседовать со своим двойником, с чертом, со своим alter ego, со своей карикатурой... Из каждого противоречия внутри одного чело­века Достоевский стремится сделать двух людей, чтобы драматизировать это противоречие и развернуть его экстен­сивно”. “...Особая одаренность Достоевского — слышать и понимать все голоса сразу и одновременно...” “...Взаимодей­ствие сознаний в сфере идей (но не только идей) изобра­жал Достоевский... Каждая мысль... с самого начала ощу­щает себя репликой незавершенного диалога”.

“Ведь диалогические отношения... это — почти универ­сальное явление, пронизывающее всю человеческую речь и все отношения и проявления человеческой жизни, вообще все, что имеет смысл и значение... Чужие сознания нельзя созерцать, анализировать, определять как объекты, вещи,— с ними можно только диалогически общаться... В каждом слове звучал... спор (микродиалог) и слышались... отго­лоски большого диалога”.

М. Бахтин

“Мыслить — значит говорить с самим собой... значит внутренне (через

репродуктивное воображение) слышать себя самого”.

И. Кант

“...Подлинное свое бытие язык обнаруживает лишь в диалоге... Слово умирает во внутренней речи, рождая мысль”.

Л. С. Выготский

“Вероятно, в порядке общего предположения можно сказать, что в истории человеческого мышления наиболее плодотворными часто оказывались те направления, где сталкивались два различных способа мышления. Эти раз­личные способы мышления, по-видимому, имеют свои кор­ни в различных областях человеческой культуры, или в раз­личных временах, в различной культурной среде... Если они действительно сталкиваются, если по крайней мере они так соотносятся друг с другом, что между ними устанавливает­ся взаимодействие, то можно надеяться, что последуют но­вые и интересные открытия”.

В. Гейзенберг

В человеке “рассудок умозаключает и — не знает, о чем он умозаключает без ума, а ум оформляет, делает ясным и совершенствует способность рассуждения, чтобы знать, что именно он умозаключает”.

Николай Кузанский

Пока — достаточно. Буду исходить из того, что в сознании чита­теля уже возникла некая неясная проблемная установка (только установка, еще не раздумье), и сформулирую теперь — уже от се­бя — важнейшие предположения диалогики познающего разума.

Но — предварительно — немного о культурологическом контек­сте этих размышлений, как они сложились в 1975 году1.

* * *

В 60—70-е годы в философской литературе резко возросло вни­мание к проблемам диалога как основы творческого мышления. Своеобразным культурологическим камертоном здесь оказались книги М. М. Бахтина, и прежде всего “Проблемы поэтики Достоев­ского” (переиздана в 1972 году). Дело не в новизне самой пробле­мы. Дело в глубине, точности и продуктивности анализа, в будора­жащей силе идей, исторических реконструкций, в способности Бах­тина входить в глубочайший подтекст человеческого творчества. Дело в том, что сами книги Бахтина стали серьезнейшим культур­ным событием, во многом определяющим направление мысли са­мых различных теоретиков в самых различных сферах исследова­ния: в философии, лингвистике, искусствознании, логике... Но, кро­ме того, книги Бахтина “пришлись к слову, к мысли”, они, написан­ные гораздо раньше, неожиданно стали типичным явлением совре­менной культурной эпохи. Рядом с книгами Бахтина, до них (до их переиздания) и после них выходили и выходят книги, статьи, сбор­ники, посвященные той же проблеме — диалогу как феномену куль­туры.

В логике такую же плодотворную роль сыграли книги И. Лакатоса, и особенно великолепная работа “Доказательства и опровер­жения”. В этой книге диалог вокруг конкретных математических проблем, представленный исторически, развернутый сквозь века, оказался ключом для нового и поразительно глубокого понимания истории науки и ее современных перспектив. Творческий, конструк­тивный характер мышления предстал в книге Лакатоса как стер­жень логики, в ее самых изощренных и формализованных отсеках. Развитие идей П. Лоренцена и К. Лоренца привело к “диалогиче­скому обоснованию логических законов”, к конкретной “логике спо­ра”, и это произошло в самой цитадели математической логики. В языкознании осмысление концепции Н. Хомского (и критика ее в работах Гудмана, Путнама и других) все определеннее обертыва­ется теми же антиномиями спора, диалога, как решающей, порож­дающей речевой стихии. Но тут снова обнаружилось, что наиболее глубокие и плодотворные мысли, проникающие в самую суть “раз­говора, обращенного к самому себе”, были развиты уже несколько десятилетий назад в гениальной (не надо бояться этого слова) кни­ге Л. Выготского “Мышление и речь”.

Поворот совершился.

(1990). За это время, с 1975 года, что-то зациклилось. Идеи Бахтина и Выготского быстро ушли в сферу интеллек­туальной моды, а затем — в девальвированной форме слов-отмычек — были с досадой отвергнуты (в целостный смысл новых идей вдумываться стало лень); XX век вообще богат и на действительно новые идеи, и на умственную лень, по­гружающую многообещающие конструкции в глубокий анабиоз. Но смысл идей Бахтина или Выготского бьется в висках современного разума. Попыткой вскрыть и развить этот смысл является и эта моя книга. Но теперь — в 1990 го­ду — необходимо включить схематизм “диалогики” в более широкий и точный культурологический контекст. Это и бу­дет сделано во второй части настоящей книги.

И еще один, заключительный момент этой настройки внимания, снова из 1990 года. Мое старое название книги: “Мышление как творчество” — не случайно и должно вхо­дить в установку читателя этого первого введения. Ведь все мои размышления о диалоге познающего разума есть вме­сте с тем размышления о том, как возможно раскрыть ло­гику (?) субъекта мысли, субъекта логики Нового времени, то есть раскрыть логику готовности создавать научный текст, логику внутреннего “микросоциума” того Разума, ко­торый обречен быть свободным, быть свободным для своего остранения в произведении, в данном случае — в произве­дении научном, в начале научного мышления. Это — дейст­вительно — размышления о логике творчества (в Новое время). И далее, это размышления о том, в каком смысле такая логика готовности к продуктивному мышлению дей­ствительно может быть выстроена как логика; наконец, это размышления о том, как в такую логику включается, об­ращается (в Новое время) диалог различных культур, ло­гическая перипетия культуры XX века.

Буду считать, что настройка свою роль сыграла и воз­можно сознательно войти в основной текст.

1 Печать своего времени, конечно, отразилась на всем построении этой первой части. Бессмысленно и разрушительно стирать эту печать. Есть поэтика целостной композиции. Но столь же неустранимо то, что сейчас я во многом мыслю иначе. Кроме того, сама эта первая часть должна внутренне все время корреспондиро­вать с частью второй, со вторым введением. Вижу такой выход. В текст работы 1975 года будут введены врезки, реплики 1990 года, — это будет своего рода диалог автора “образца” 1975 года и автора, как он реально мыслит в 1990 году. Предполагаю, что такой диалог существен и по самому замыслу предлагаемой книги, необходим по сути дела.

Все врезки, продуманные сегодня, введены в основной текст первого введе­ния с пометкой: «(1990)».


^ Исходное утверждение

Для начала сформулирую такое утверждение. К середине XX века теоретик, (наиболее явно — физик и математик, но, наверное, наиболее остро — логик, и вооб­ще гуманитарий) подошел к решающему парадоксу. В самых раз­личных науках почти одновременно обнаружилось, что дальнейшее развитие (и само существование) теоретического знания зависит от решения одной проблемы: теоретик должен оказаться способ­ным логически обоснованно формировать и преобразовывать логи­ческие начала собственного мышления. В противном случае такие начала, как выяснилось, не могут быть основанием последователь­ного логического движения.

Это означает, во-первых, что необходимо освоить логический смысл таких творческих, глубоко интуитивных (?) процессов, как изобретение изначальных теоретических идей и понятий. Во-вто­рых, саму “творящую логику” необходимо как-то, уже в процессе ее осуществления, поднять в текст теоретических построений и сра­зу же, с ходу, закрепить в логике наличного теоретического знания.

Все это сделать необходимо, но... невозможно, поскольку в про­цессе изобретения исходных теоретических идей самой теории еще нет; она только-только создается, нащупывается, и, следовательно, требуется осуществить в теоретической форме нечто — по опреде­лению — в теоретической форме неосуществимое. А если “закреп­лять” в тексте “изобретение логических начал”, когда они уже изобретены (“интуитивно”), то... зачем? Если же такие “начала” необходимо заранее логически обосновывать, то... что это за на­чала?

^ 2. Логика должна обосновать собственное начало — стать “диалогикой”

Читатель вправе спросить: на каком, собственно, основании я утверждаю о столь критическом положении теоретического знания? почему сформулированный мною парадокс (да и существует ли он реально вообще?) так насущен для современной математики, физики или логики? Все эти науки спокойно себе живут и развива­ются (еще как развиваются — все же эпоха научно-технической ре­волюции), сталкиваются, конечно, с серьезными трудностями, пре­одолевают их или запутываются в них, но, судя по всему, творцы современной науки и не помышляют о необходимости включить в логический строй наличных теорий интуитивные процессы изобре­тения исходных теоретических понятий... У современных теорети­ков по горло других, действительных забот.

Попробую все же показать, почему я отважился на такое силь­ное утверждение.

* * *

Начну с некоторых всеобщих логических трудностей, как буд­то независимых от современной ситуации, от логических коллизий XX века...

И содержательная, и формальная (аристотелевская и современ­ная математическая) логика сходятся в одном очень существенном пункте. Обоснование начал (аксиом, исходных понятий...) логиче­ского движения не входит в задачу науки логики, особенно науки логики Нового времени.

В формальной логике аксиомы и исходные термины определя­ются или на основе интуитивной очевидности (классическая логи­ка), или на основе интуитивно необходимых “конструктивных схем” (логика интуиционизма), или определения вообще становят­ся ненужными, поскольку аксиомы данной теории переформулиру­ются как теоремы более фундаментальной теории (программа Гильберта), или регресс в дурную бесконечность обоснования от­секается в какой-то точке исторического возникновения данной тео­рии (историческое оправдание, неизбежно связанное с теоремой Гёделя).

В содержательной (гегелевской) логике в той мере, в какой она толкуется именно как логика, а не как гносеология, также обычно отвлекаются от первоначального формирования исходных для данной теории, наиболее абстрактных понятий — это, дескать, дело познавательной эмпирии. Логически освоен только один “про­бег” теоретического мышления: от “точки” возникновения теории до “точки” ее предельного развития — движение “от абстрактного к конкретному”1, от бедного (одностороннего) понятия до развер­нутого единства многообразия (системы понятий). Конечно, и ниж­нюю и верхнюю “точки” можно превращать в многоточия и отодви­гать в бесконечность. И тогда, с одной стороны, говорить о все большей абстрактности исходного пункта, вплоть до бессмыслен­ного и абсолютного тождества “бытия и небытия” исследуемого предмета (это — вниз, в незнание). А с другой — рассуждать о все большей конкретности будущего теоретического знания, о том, что в сравнении с всемогуществом теории XXI века современное знание будет выглядеть бедной, неразличимой, неразвернутой, точечной абстракцией (это — вверх, в абсолютное знание)... Все это воз­можно. Но проблемы такое многоточие не снимает.

И прежде всего не снимает проблемы начала логического дви­жения (вопроса, где начинается логика). По отношению к отдель­ным позитивно-научным теориям до поры до времени (до времени, когда становится необходимым их логическое осмысление) можно отделаться ссылкой на историческую данность исходного пункта (предположим, принципа инерции или галилеева принципа отно­сительности), а далее следить за набиранием конкретности в после­дующем движении теоретической структуры, за логичностью воспроизведения — во все более конкретной форме — исходной поня­тийной абстракции (к примеру, понятия стоимости в “Капитале” Маркса). В анализе коренных превращений теории (перехода от одной теории к другой) могут — опять-таки до поры до времени — спасти ссылки на “новое экспериментальное открытие”, “замыка­ние теории на факт”, “вмешательство воображения, развитого в сфере искусства” или, наконец, на то, что это вообще не наше (ло­гиков) дело...

По отношению к науке логики все эти ссылки спасти не могут.

Логично то, что обосновано логически. Если начало логическо­го движения само логически не обосновано, оно не может быть логическим основанием всего последующего движения. Тогда гово­рить о логике невозможно не только в начальном пункте, но и во­обще в целом, тогда такой штуки, как логика, вовсе не существу­ет — ни в смысле действительной характеристики процесса мыш­ления, ни в смысле науки логики.

Вряд ли изменят эту ситуацию оппортунистические надежды на то, что основания логического процесса можно взять на веру, или условиться об их аксиоматичности, или взять их просто как опреде­ления, но все же сохранить логичность за счет непререкаемости де­дуктивных шагов самого вывода. Дескать, если основание окажет­ся истинным, скажем эмпирически истинным, то железная логика умозаключений, или исчисления высказываний, обеспечит истин­ность вывода. Позвольте, но ведь тогда должно быть логически обоснованно само движение умозаключений, тогда логичность до­казательства должна покоиться на каком-то основании, обоснован­ном логически? И так до бесконечности. Нет. Тут компромисса быть не может.

Тем более что имеется и другая трудность, некогда отмеченная П. Флоренским (в его статье “Космологические антиномии И. Кан­та”). Логически корректное мышление должно быть ясным и отчет­ливым, для чего “обязано” опираться на закон тождества. Только тогда, когда одно утверждение логически тождественно другому, из которого оно выведено или которое оно обусловливает, между ними нет логической щели, и связь суждений безупречна в логиче­ском отношении. Но в этом случае доказательство абсолютно тавгологично и никакого смысла не имеет. Но оно не имеет и дока­зательной силы, поскольку каждое А должно иметь свою основу в не-А, в Б, иначе (в случае полной тождественности с предыду­щим) суждение будет безосновательным, будет лишь декларатив­ным утверждением, типа “А потому, что А...”. Когда нельзя ска­зать “если А, то Б”, но только — “если А, то... А”, логики нет. Но логики нет и без такой тавтологичности, ибо тогда между А и Б по­является логическая щель, и вывод оказывается некорректным. За­кон тождества в качестве гарантии логичности исключает закон достаточного основания, хотя оба они необходимые условия логи­ческого мышления. Для Флоренского эта ситуация (очень тонко им очерченная) означала неизбежность вывода о границах разума, о том, что исходное определение разума является его отрица­нием.

В контексте наших рассуждении описанная ситуация очерчивает те предельные условия, в которых определение разума, логической обоснованности формулируется как проблема, как логическая труд­ность.

В самом деле, за законом тождества стоит абсолютная дискрет­ность (прерывность) мысли: все рассуждения сводятся к одному неделимому и ни с чем не соединяемому, абсолютно себе-тождественному. За законом достаточного основания лежит абсолютная континуальность (непрерывность) мысли; необходимость постоянно­го отступления в дурную бесконечность обоснования. Если искать основания логичности данного суждения или понятия в другом суж­дении или понятии, обоснования не будет (регресс в дурную беско­нечность). Если искать такое основание в самом данном суждении (понятии), то восторжествует полная тавтологичность, и никакого основания снова быть не может.

Для обоснования данного понятия необходимо иное понятие — этим иным должно быть (должно быть понято) само обосновы­ваемое понятие — как понятие иной логики.

Таков категорический императив (и парадокс) логики.

Но не ужас перед ним (“чур меня, чур, скорее прочь от всякой логики!”) и не усталый компромисс (“зачем искать абсолют, какая есть логика, такая пусть и будет, а абсолют поищем в других ме­стах, вне логики, вне рассуждений...”), нет, понимание этого импе­ратива как проблемы, как логической трудности, как загадочного определения позитивной сущности мышления — путь работающего логика.

Таким путем и пошел Гегель. Диалектика Гегеля есть форма разрешения антиномии, превращения “загадки” в действительное логическое начало. В диалектическом тигле “это” понятие показы­вает свою способность быть иным. В понятии вскрывается внутрен­нее противоречие, и оно (понятие) оказывается способным быть и основанием и обоснованным. Понятие обосновывает себя своим развитием и в конечном счете обнаружением тождественности сво­его “абсолютного начала” и “абсолютного конца”. Конечный пункт развития понятий оказывается обоснованием всего логического дви­жения (выясняется, что этот пункт лежал и в самом начале дви­жения). Гегель вскрыл, таким образом, реальное и очень сущест­венное позитивное определение логического движения.

Но в гегелевском решении загадки было одно уязвимое место. Это решение годится или для отдельных позитивных теорий (для нефилософской науки), или для логики чисто гегелевского типа (логики абсолютного идеализма). Объяснимся.

Пока речь идет о логике развития отдельных теорий, гегелев­ская идея позволяет выявить внутреннюю связь основания и обос­нованного и эвристически указывает на очень существенный мо­мент: вся теория в целом логически обоснована, если она может быть понята (и логически изображена) как одно — начальное — понятие, развитое, конкретизированное, развернутое. Сама предель­ная развернутость (конкретность) понятия в форме теории и обос­новывает исходное понятие (бедное, абстрактное), хотя и покоит­ся на его (исходного понятия) основе. Понятие как единство многообразия (теория) обосновывается понятием как единством (тождеством) многообразия (понятием в исходном опреде­лении), и — обратно — понятие предмета обосновывается его тео­рией.

Возможности такого подхода для анализа логического содержа­ния и историологического развития фундаментальных научных тео­рий, скажем механики на протяжении 200—300 лет или математи­ки на протяжении 500 лет, громадны, хотя еще почти не реализо­ваны. Правда, в физике или математике необходимо еще обнару­жить за обычным дискурсивным текстом понятийную структуру теорий. В “Капитале” такая предварительная работа уже совер­шена и наличный текст готов для историологического анализа, для анализа взаимообоснования исходного понятия и развитой теории. Э. В. Ильенков в значительной мере осуществил такой анализ и дал четкую и убедительную картину диалектики как логики раз­вития (и строения) одной научной теории.

Но вот перед исследователем встает вопрос о логике обосно­вания “логического начала” теории, если исходить из предположе­ния (а такое предположение — историологический феномен), что данная теория не вечна и не абсолютна. У нее было начало (“точ­ка” возникновения) и есть завершение (“точка” превращения в другую теорию). Тогда гегелевский подход разрушается, делается невозможным, тогда начало и конец теории уже не стоят в отно­шении “бедного исходного понятия” и “развитой теоретической формы этого же понятия”. В “конце” теории возникает новое по­нятие — понятие новой теории, способное развернуться новым, бо­лее богатым, развитым, конкретным, но иным многообразованием. Вновь встали “друг против друга” понятие и понятие, один логи­ческий субъект (предмет понятия А) и другой логический субъект (предмет понятия В) как тождественные логические субъекты. Тог­да гегелевское требование соотнести понятие с самим собой в фор­ме начала и в форме предельной развитости (конкретности) обо­рачивается иным требованием: чтобы обосновать понятие, его не­обходимо соотнести с самим собой как с другим понятием — поня­тием другого логического субъекта, его необходимо парадоксально самообосновать.

Впрочем, в логике “Капитала” заложен и такой подход. Поня­тия “стоимость” и “прибавочная стоимость” — коренные понятия всей структуры “Капитала” — развиваются Марксом не только в контексте “понятие — теория”, но и в контексте “понятие — поня­тие”. В теории экономических отношений капитализма точкой от­счета служит не только “начало” (генезис), но и “пункт” превра­щения — социальная революция, где все развернутые конкретные отношения сворачиваются, сжимаются, преобразуются в элемен­тарную ячейку новых отношений, нового общества и именно в этой точке понимаются.

Взятые в “момент” радикального превращения, экономические отношения капитализма осмысливаются так, что исходное для по­нятий “стоимость” и особенно “прибавочная стоимость” определе­ние рабочего времени (как основы общественного богатства) обо­рачивается определением свободного времени (как основы всего общественного развития и как своего рода пред-определения всех стоимостных отношений). Именно понятие свободного времени, ко­торое носит в “Капитале” характер предпонятия, зародышевого, не­развитого определения будущих основ “общества самодеятельно­сти” (Selbststätigheitgesellshaft), является глубинным логическим основанием и понятия “стоимости”, и всей развернутой на этой ос­нове теоретической системы. Не случайно итоговый анализ капита­листического производства дан в главе “Основной закон капитали­стического накопления”, где как раз диалектика свободного и ра­бочего времени понята как основа всех отношений экономики ка­питализма, и в особенности как основа диалектики необходимого и прибавочного времени внутри времени рабочего.

Но ведь только такая постановка вопроса и является собствен­но логической. Здесь необходима логика, могущая обосновывать самое себя, то есть действительная логика, а не “полулогика” Ге­геля... Чтобы оправдать такой странный тезис, вдумаемся в обозначенную ситуацию немного пристальнее.

Пока мы двигались в пределах одной теории, логическое и соб­ственно теоретическое обоснование совпадали: речь шла о том, в какой мере данная теория может быть принята как развитие (и обоснование) исходного теоретического понятия. Строго говоря, для такой проверки и логиком не нужно быть. Работа эта, пускай интуитивно, осуществлялась каждым теоретиком. Но если речь идет о логическом отношении (основания и обоснованного, тож­дественности и нетождественности) между двумя понятиями различных теорий, то такой вопрос может быть решен только в пре­делах науки логики. Понятия (основания и обоснованного) взяты здесь в такой позиции, когда позитивно-теоретическая связь между ними невозможна, и, следовательно, обоснование здесь может быть дано только как логическое, исходящее из общих (всеобщих) ло­гических отношений.

В точке превращения теорий нет “логики теории”, но есть толь­ко (если есть) “теория логики”. Именно эта ситуация нас и инте­ресует.

Правда, в позитивном, научном развитии эту трудность воз­можно обойти при помощи двух компромиссов, двух способов из­бежать собственно логической постановки вопроса и тем самым спасти всеобщность гегелевской логики.

Первый компромисс возможен, когда теоретическая система “на подъеме”, когда она интенсивно развивается, а “последней точки” (точки теоретических превращений) еще не видно и остро стоит вопрос только о начале теории, о ее исходном пункте. Тогда возможно отодвигать исходную точку до бесконечности (дескать, все предшествующие теории — лишь ослабленные варианты или стадии данной, подлинно “теоретической” теории). Можно и просто со­слаться на эмпирическое происхождение ее начального пункта, а далее использовать собственно логический критерий. И что очень существенно, логический критерий будет здесь действовать безуп­речно (разумеется, в смысле гегелевской стратегии). Как бы ни возникло (или даже если вообще не возникло, а всегда было) ис­ходное понятие, логика взаимообоснования этого понятия и его раз­витой формы работает без срывов. Понятие обосновывается своим развитием, а не происхождением, не формированием, а значит, воп­рос “о начале теории до начала теории” совсем не страшен. Тогда можно быть оппортунистом и предположить, что исходное понятие возникло как угодно, скажем по “логике” формального обобще­ния (например, как у Локка), а вот развитие этого понятия (и, зна­чит, его содержание, его логическая форма) строго определяется в рамках диалектического движения от абстрактного к конкретному.

Во-вторых, возможен и такой компромисс. Если смена теорий не носит радикального характера и не означает действительного преобразования коренных идеализаций (к примеру, понятие “мате­риальной точки” или “потенциальной бесконечности” остается в XVII — начале XX века логической основой механики или матема­тики во всем многообразии их вариантов), тогда трудности обхо­дятся за счет бесконечного отодвигания (переформулировки) ко­нечной точки данного теоретического развития. Тогда “концом” тео­рии, обосновывающим ее начало (и обоснованным этим началом), выступает сама неопределенная развитость исходного понятия, воз­можность “сравнить” понятие с самим собой в разных формах: бед­ной и богатой, абстрактной и конкретной, самотождественной и многообразной. То, что это не абсолютный (гегелевский) конец, ни­чего не изменяет в логике обоснования. Существенна сама возмож­ность сопоставления двух различных форм понятия, но вовсе не законченность, “закругленность” этих форм.

И в первом и во втором компромиссе открывается одна возмож­ность: понятие обосновывает само себя (теоретик обосновывает понятие им же самим), не выходя за пределы данной логики, но только в разных формах ее реализации — то в форме себетождественного понятия, то в форме теории. В результате и овцы целы, и волки сыты. И логический императив выполняется, и нет выхода за пределы (данной) логики.

Но все эти компромиссы сразу же становятся невозможными (а гегелевское решение проблемы бессмысленным) в той предельной ситуации, когда превращение данной позитивной теории означа­ет — одновременно — коренное превращение (преобразование) са­мой логики формирования (определения) понятий, самой логиче­ской возможности определить понятие.

Для Гегеля такого поворота проблемы не могло существовать. Абсолютное начало логики тождественно у Гегеля абсолютному “концу”; ничего радикально нового (логически нового, не зало­женного имплицитно в данной логике) появиться в мышлении не может, знание тождественно самопознанию, выявлению и конкре­тизации того, что было сначала имплицитным и абстрактным.

Но такая концепция способна только обнаруживать неявную логику развития одной, бесконечно “длительной” теории; логика существует только как изнанка (и бесконечная экстраполяция) данного, наличного теоретического движения. Если же речь идет о возможном логическом превращении теории, то есть о необходи­мости обоснования (и критики) всей логики ее развития в целом, когда уже недостаточно того, что понятие проверяется теорией, а теория — понятием, а необходимо обосновать отношение “понятие — теория” в свете иного понятия, иной логики, тогда гегелев­ская логика отказывает, не “срабатывает”. Она работает только на условиях абсолютного тождества мышления и бытия. Монологика (в смысле одна-единственная логика) — это синоним логики абсолютного идеализма. Она не может обосновывать самое логику, она может только разъяснять наличное теоретическое движение. Правда, для позитивной теории такое разъяснение не слишком нужно.

Итак, первое ограничение гегелевского решения (оно эффектив­но для понимания логики развития отдельной позитивной научной теории) — оборотная сторона второго ограничения (это решение имеет логический всеобщий смысл только в контексте гегелевской системы). В гегелевском “решении” основного парадокса логики была заключена возможность ослабить этот парадокс, лишить его сооственно логической остроты.

* * *

В ситуации радикального (логического) “превращения теорий” от логики не укроешься ни бесконечностью теоретической “конкретизации”, ни ссылками на практику познания.

(1990). Здесь все время говорится об обобщенной логи­ке превращения теорий. Но недостаточно подчеркнуто, что в XX веке речь все же идет о схемах превращения особен­ных, нововременных форм теоретизирования. Как мне сей­час представляется (см. Второе введение), теоретическая составляющая мышления налична в любой культуре. Ее смысл — установить связи вещей, так сказать, “продоль­ные”, в их отстранении от связей “перпендикулярных” че­ловеческому телу и духу, от связей, направленных на чело­века, или — от него. Так возникает возможность освободить силы самодетерминации и отсечь (отклонить, преломить, отразить, преобразовать...) связи “детерминации извне” — связи экономической, генетической, космической детермина­ции. В этом смысле теоретическая составляющая нашего мышления есть одно из оснований свободы и ответственности индивида и в конечном счете — личности. Но в каждой исторической культуре теоретическая составляющая на­правляется особой доминантой данного строя понимания.

В античности — доминантой эйдетического разума; в средние века — доминантой разума причащающего; в Новое время — доминантой познания.

В нашем тексте мы говорим не вообще о теории, а о тео­рии особого типа, теории в доминанте разума познающего (в задаче: понять сущность вещей, как они есть сами по себе). Правда, исторически переход в диалогику мог про­изойти только в гносеологически ориентированной теории, доводящей до предела и выпрямляющей все историческое развитие (см. Гегель) теоретической мысли. Поэтому оп­ределение теорий “познающего разума”, как обобщенного (именно — обобщенного!) типа до-диалогических теорий, все же не является ошибкой книги 1975 года. Другое дело, что в контексте развитой логики культуры существует взаимообратимая связь (взаимообоснование) любых теорети­ческих структур — античной и нововременной; современной (канун XXI века) и античной и т. д. Но об этом собственно логическом (а не историческом) взаимообосновании речи пока еще нет.

Коль скоро речь идет именно о логике коренного преобразова­ния теорий, а не об их происхождении, то хочешь не хочешь, но новой теории уже (просто феноменологически) предшествовала “старая” теория; определенная связь между ними уже есть, и ее необходимо “только” осмыслить (обосновать) логически. В такой ситуации практический критерий (к примеру, эксперименталь­ная необходимость нового понятия) не замещает логического критерия (самообоснования), но сам должен быть понят логи­чески.

А поскольку в переходе к новой теории должно быть оправдано

(или отвергнуто) и исходное понятие “первичной” теории, то и практическое происхождение последней теперь должно быть пред­ставлено (переосмыслено) как логическое обоснование. Понятие, первоначально сформированное (или истолкованное) на путях формального индуктивного обобщения — возьмем этот банальный слу­чай, — должно быть теперь понято как обоснованное совсем иной логикой, чем логика его эмпирического происхождения, должно быть обосновано логикой иного, нового (радикально нового, логи­чески нового) понятия.

Возникает собственно логическая проблема. Необходимо воз­вращение “на круги своя”. Пусть радикальное преобразование тео­рии стало необходимым исторически (теория привела к выводам, противоречащим тем основаниям, из которых эти выводы были “дедуцированы”; караул, парадокс!). Но коль скоро это произошло, то вопрос встал строго логически: вся теория снова сжалась в исход­ное понятие, обращенное теперь на себя, взявшее себя под сомне­ние. Возникла проблема самообоснования этого понятия, его переопределения, его коренной трансформации. И такое обоснование (преобразование) может быть дано только в контексте науки ло­гики, поскольку теоретическая дедукция из данного понятия сама поставлена под вопрос. Проблема начала теории непосредственно превратилась в проблему логического начала, начала логики.

...Продумав “изнутри” логические трудности и возможные ком­промиссы гегелевского “решения” логических парадоксов, мы вновь возвращаемся к категорическому императиву логики в его предель­но бескомпромиссной, парадоксальной форме, но теперь это — форма парадокса творческого мышления. Резко возросла логическая конкретность “нашего” императива. Его смысл неожиданно полу­чил историческое наполнение. Необходимость самообоснования по­нятий и суждений (помните,— иначе — антиномия между законом тождества и законом достаточного основания) теперь обернулась звристическим требованием: логическое обоснование предполагает осмысление (во всеобще-логической форме) процесса перехода от старой теории к новой, процесса изобретения теорий.

Но ведь требование это — правда, пока еще без основания его радикально-всеобщего логического смысла — типичное дитя XX ве­ка, плод современной теоретической революции.

Мы начали с всеобщих логических трудностей, как будто неза­висимых от современной логической ситуации. Сейчас начинает выясняться исторический смысл этой всеобщности. Весь поворот проблемы, преодоление ее мистичности отнюдь не наша заслуга. Это “заслуга” времени.

* * *

В XX веке одной из горячих точек в развитии науки оказались парадоксы теории множеств. Не входя сейчас в математические детали, обращу внимание на взрывную силу самой логической по­становки вопроса.

В парадоксах теории множеств речь идет о возможности вклю­чения, к примеру, множества всех множеств, не являющихся соб­ственными элементами, в число “подведомственных” этому опреде­лению множеств. Если это (бесконечное) множество есть элемент самого себя, то, значит... оно не является собственным элементом; если же оно не есть элемент самого себя (не является множест­вом, подпадающим под свое определение)... то именно тогда, и только тогда, оно является собственным элементом2.

Вот этот парадокс в расхожей, полушутливой редакции, пред­ложенной Расселом. Деревенский брадобрей должен брить тех, и только тех, жителей деревни, которые не бреются сами. Должен ли брадобрей брить самого себя? Если он будет себя брить, зна­чит, он бреется сам, а значит, он себя брить не имеет права. Но если он себя не будет брить, значит, он имеет право себя брить... Шутейный этот парадокс демонстрирует глубокую парадоксаль­ность “множества всех множеств, не являющихся собственными элементами”.

В логическом плане существенно, что при таком подходе опре­деление понятия “множество” перестает быть абстрактным ярлыч­ком, объединяющим общие свойства класса “предметов”. Само это определение рассматривается теперь не как имя для иных предме­тов, а как особый предмет, как особое множество (бесконечное), обладающее в свою очередь некими “свойствами”. Теперь выясня­ется, что определение понятия не только может быть отнесено к самому себе, но что именно в таком самоотнесении (то есть только в понимании определения как “определенности”, как предмета оп­ределения) понятие имеет смысл, может считаться обоснованным, а не произвольным. Но вся логика обычных, формальных определе­ний и вся логика математического аппарата, при этом используемого, приспособлена была (в XIX веке) для понятий-ярлыков, терминов, для сокращенных наименований некоего иного предмета, иных предметов. Вот логическая основа всех “математических парадоксов”. И понятие “множество” здесь только пример, образец, хотя отнюдь не случайный.

Указанный “пример” обнаруживает парадоксальность одного из самых благополучных отношений формальной (не математиче­ской) логики — отношения между объемом и содержанием поня­тия. По сути дела, в понятии “множество” впервые логически опре­деляется (раскрывается) содержание самого понятия “объем по­нятия”. И неожиданно оказывается, что если “объем” бесконечен, то есть если необходимо учитывать не только наличные объекты данного определения, но и возможные, конструируемые — по ка­кой-то схеме — идеализованные объекты (элементы), то тогда сами понятия “объем” и “содержание” будут тождественными и между ними не существует тривиального обратного отношения (чем шире объем, тем
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29

Похожие:

Содержание предисловие iconВей Содержание Предисловие издателей 4 Предисловие 4 Предисловие...
Для склонения кого-либо на предмет вожделения или создания сексуально благоприятной ситуации 60

Содержание предисловие iconКраткое содержание и выводы 32
Предисловие научного редактора перевода Предисловие к пятому изданию 8 Предисловие к первому изданию 11 Благодарность 12 Введение...

Содержание предисловие iconКоновалов Владимир Васильевич содержание об авторе Предисловие Предисловие автора Введение
Современная официальная медицина: историческая необходимость и неизбежные издержки

Содержание предисловие iconСодержание содержание 1 предисловие 2
История жизни и деяний этих потомков Бхарата изложена в 18 книгах (Parvans), составляющих содержание знаменитой индусской поэмы....

Содержание предисловие iconСодержание Предисловие
История развития и перспективы производства синтез-газа

Содержание предисловие iconСпиритизм в самом простом его выражении содержание
Предисловие русского издателя

Содержание предисловие iconСамоучитель по бухгалтерскому учету содержание предисловие
Организация бухгалтерского учета и требования, предъявляемые к его ведению

Содержание предисловие iconСодержание от автора благодарности к читателю введение предисловие глава первая
А как новичкам приступить к занятиям по системе оздоювления костного мозга нейгун

Содержание предисловие iconЛитература 153 Алфавитный указатель 155 Предисловие редактора русского...
Предисловие редактора русского издания 6 Введение 9 Предисловие 11 Благодарности 13

Содержание предисловие iconЛитература  218   Предисловие в федеральном законе «Об основах туристской деятель­ности в рф»
Предисловие  3

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница


<