Е. А. Прокофьева




Скачать 175.77 Kb.
НазваниеЕ. А. Прокофьева
Дата публикации22.02.2014
Размер175.77 Kb.
ТипДокументы
uchebilka.ru > Литература > Документы
Проблемы изучения русской литературы XVIII века: межвуз. сб. науч. трудов. Вып. 16: Феофан Прокопович и русская литература. От предклассицизма до предромантизма. Самара: ООО «Ас Гард», 2013. С. 32–45.
Е.А. ПРОКОФЬЕВА
АРХЕТИП-ИНДУЛЬГЕНЦИЯ В ТРАГЕДОКОМЕДИИ

Ф. ПРОКОПОВИЧА «ВЛАДИМИР»
Самое значительное сочинение в жанре школьной драмы на русском языке – трагедокомедия «Владимир» (1705) Феофана Прокоповича (1681–1736), русского и украинского церковного и общественного деятеля, архимандрита, публициста, поэта и драматурга. Полное ее название, данное автором: «Владимир всех славенороссийских стран князь и повелитель, от неверия тьмы во великий свет евангельский духом святым приведен в лето от Рождества Христова 988; ныне же в преславной академии могило-мазеповианской киевской, приветствующой ясновелможного его царского пресветлого величества воиска запорожского обоих стран Днепра гетмана и славнаго чину Святого Андрея Апостола кавалиера Иоанна Мазепи, превеликаго своего ктитора, на позор российскому роду от благородних российских синов, добре зде воспитуемих, действием, еже от поетов нарицается т р а г е д о к о м е д и я, лета господна 1707, июля 3 дня, показаний». Пьеса – произведение политически тенденциозное. Оно, согласно авторскому замыслу, дидактически соотносит масштабные события – введение на Руси монотеистической религии и преобразования Петра Великого.

Главная идея, выдвинутая Ф. Прокоповичем в драматургической форме: христианский выбор, совершенный монархом-реформатором в X веке, способствовал не только укреплению внутреннего и внешнеполитического положения государства, но и духовному росту его населения. Это в эпилоге пьесы резюмирует пришедший «со ангелы» Святой Андрей. «Свет от света / (Виджу) умножается, – яко бо в начале / мал поток з гор исходит, / потом же во мале / Умножений от инних, спекшихся в едино, пространнимы лиется струямы», – метафорически превозносит апостол завоевания веры [6, 203]. Именно она дала воз-

С.33

можность выстоять во времена, когда «Батию меч подасть огненний», увидеть, как «вражия Махомета грады трясутся» и, наконец, дожить до «дней тих блаженных», в которые на «престоле / Посажен быст муж некий честен, добронравен, / древным оным пастирем ревностию равен» [6, 205, 205]. Не забывает Святой Андрей и того, как «свет на мя излиявий» пошлет «крепост и силу», «многоденствие», «всякому делу / Поспех благополучний», «брань всегда победну», «здравие, державу, тишину безбедну», как царю Петру, так «и его вернейшему вожду Иоанну» [6, 206]. Считается, что в оптимистических заверениях апостола прочерчен настолько четкий идеологический вектор государственного строительства, что даже последующий разрыв царя Петра и «вернейшего вождя Иоанна» не изменил семантику пьесы и не помешал дальнейшей карьере ее автора при дворе и в церковной иерархии. В списках «Владимира», выполненных после 1709 года, только опущено посвящение «великому ктитору» гетману Мазепе или заглавие почти целиком кроме, естественно, первого слова (различные списки трагедокомедии проанализированы И.П. Ереминым в предисловии к изданию: Прокопович Ф. Сочинения. – М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1965, с. 6-14.)

Работая над трагедокомедией, Ф. Прокопович мастерски использовал арсенал школьного театра. Немногих, но ярких и характерных персонажей пьесы несложно разделить на три группы. Первую составляют реально существовавшие исторические герои – князь Владимир Святославич (956–1015), его сыновья Борис (989–1015) и Глеб (990–1015), брат Ярополк (?–980). К ней следует отнести и греческого посла, названного Философом, поскольку известно, что князь Владимир обращался к правителям нескольких стран и, пригласив к себе представителей разных конфессий, устроил «испытание вер». Вторая персонажная группа образована аллегориями – Бес мира, Бес плоти, Бес хулы, Помыслы гордие, Прелесть. Сюда, на наш взгляд, входят и вымышленные княжеские сподвижники с «говорящими» именами – Мечислав и Храбрий, силой оружия доходчиво убеждающие, что «наш боголюбивый / князь есть» [6, 198]. Языческие жрецы Жеривол, Курояд и Пияр – третья, интермедийная, группа. Текст трагедокомедии разделен на пять действий, каждое из них – на явления. Предшествует пьесе план-либретто, где коротко пересказан каждый эпизод. Кроме того, для однозначности истолкования идей и образов трагедокомедии завершается она хо-

С.34

ром, который «духом пророчествует и о еще будущих в Росии вещех» [6, 152].

Невзирая на ряд традиционных жанровых приемов, «Владимир» оказался во многом новаторским сочинением. Это была первая русская пьеса, написанная на сюжет, заимствованный из отечественной истории. Ф. Прокопович руководствовался не прямой аллюзионностью, что было бы вполне оправданно спецификой школьной драмы, а «стремился к безусловной актуализации исторического факта» [8, 82]. Автор продемонстрировал осознанное желание осмыслить прошлое и его взаимосвязь с настоящим, показать преемственность в исторических и культурных процессах.

Трагедокомедия содержательно, идейно и стилистически перекликается с публицистическим произведением Ф. Прокоповича «Слово в день святого равноапостола великого князя Владимира» (1706). Это – с одной стороны; с другой – в своем теоретическом труде «О поэтическом искусстве» ее автор отмечает, что в пьесе возможно «выводить все вполне соответствующие действительности действия, как они передаются историком, но разрешается и от себя правдоподобно присочинять как действующих лиц, так и самые действия» (курсив наш – Е.П.) [6, 434].

Неслучайно одним из достижений пьесы стал многогранный образ главного героя. В его характере драматург явно обозначил позитивные качества прогрессивного средневекового правителя – смелость, воинственность, державный ум, истовую религиозность. Ф. Прокопович показал сложную, противоречивую личность. Опирался он на летописные и другие исторические источники: «Повесть временных лет» (1110-е), «Синопсис» И. Гизеля (1674), польские хроники М. Стрыйковского (1550–95?), Я. Длугоша (1415–80), М. Крамера (1512–89), украинские и белорусские списки рассказов о князе-крестителе Руси, агиографии.

Интерес автора трагедокомедии к истории и ее художественному воспроизведению был систематическим и последовательным. О.М. Буранок отмечает, что «Феофан, отобрав нужный ему материал, „пропустив через себя“ эпоху, воплотил задуманное в ярких художественных образам. Несмотря на огромную историческую дистанцию (конец X в. – начало XVIII в.), Прокоповичу удалось создать в высшей степени актуальное произведение» [2, 57]. В нем правдиво отображено физическое устране-

С.35

ние Владимиром брата Ярополка, соперника в борьбе за власть, и способ вероломного убийства. «Вхожду в дом братний, – во мрак вечний внийдох имы. / Егда бо праг преступих, отсюду и сюду / На мечы мя подъяша», – воссоздает картину своей гибели, выйдя из ада, Ярополк [6, 159]. Также Ф. Прокоповичем реалистично переданы внутренняя борьба князя-реформатора, его сомнения, когда «утроба горети / Мняшеся, и страх некий пронзе» – стремление побороть себя на пути обретения христианских ценностей [6, 172].

В духе сложившейся к началу XVIII века русской агиографии показаны Борис и Глеб – святые равноапостольные братья. Они традиционно считаются сыновьями византийской царевны Анны – «официальной» христианской супруги Владимира. Потому Борис и Глеб избраны Ф. Прокоповичем из многочисленных княжеских отпрысков для обсуждения веры. Именно этим сыновьям Владимир признается в том, «како ко моей прилепися воле / Имя христианское, нашы же мне мертвы / бозие мнятся и мерзки их жертвы» [6, 172]. Причем, если Глеб осторожно рекомедует отцу: «…не без ответа / отслеши философа, но его совета / Не возгнушався», то Борис откровенно настаивает, что «ниже кров сродственна / тако нас вяжет, яко вера божественна» [6, 170, 188]. С исторической точки зрения их изображение – явный анахронизм. Борис и Глеб родились после принятия Русью христианства. Возможно, что во времена Ф. Прокоповича не были установлены годы рождения святых равноапостольных братьев. Но все равно младшие сыновья князя Владимира не могли к моменту действия трагедокомедии достичь того возраста, в котором отец советовался бы с ними. Для усиления нужного эффекта духовного движения в уста Глеба вложена фраза «аз отнюд не знаю / в чем состоит закон Христов» [6, 171]. В смысловом строе трагедокомедии равноапостольные отец и сыновья вместе преодолевают путь постижения веры. В эпилоге трагедокомедии Андрей Первозванный напоминает читателям (зрителям) о печальном событии в истории Киевской Руси: «Се ти мученической кровы растут рожы: / Борис, Глеб, ветвы святи корене святого. / Люте! Уже мещет бес брата проклятого, / Уже, вижу, копие и нож поощряет!» [6, 203]. Устами апостола Ф. Прокопович связывает гибель исторических сыновей князя-реформатора с происками героя своей трагедокомедии – мстителя Ярополка.

С.36

Интермедийные персонажи – языческие жрецы предстали не «вставными» развлекательными фигурами, а полноценными, полнокровными участниками событий – основными оппонентами Владимира. На протяжении всей пьесы Жеривол, Курояд и Пияр, в согласии со своими именами, предаются чревоугодию и бурному веселью, также им свойственны и другие греховные проявления – брань, корысть, трусость. Стремясь сохранить существующий порядок, Жеривол, главный из жрецов, предлагает Владимиру поставить самого князя во главе имеющегося пантеона. «До зела / Превознесен будеши и над всех не мало / Богов болий: мал тебе Позвизд, мал Купало, / Мал Мошко, мал Коляда, мал Волос; сравнений / с тобой и сам Перун будет умалений», – явно преувеличивает свои полномочия служитель культа [6, 174]. У Владимира это вызывает закономерный скепсис относительно силы и могущества языческих кумиров.

Одной из двух центральных сцен трагедокомедии является дискуссия, инспирированная князем, Жеривола с Философом – греческим послом. Жрец выдвигает тезис о невозможности одного Бога справиться с большим разнообразным миром. Своим вопросом: «И како он нужди / всех человек понесет?», – Жеривол проигрывает принципиальный спор [6, 179]. Философ обнаруживает большую приспособляемость к умонастроениям Владимира. «Не может бо что началом бытии, / аще не ест едино: началу имети / Первенство подобает», – изрекает носитель греческой веры [6, 182]. Он предлагает князю то же самое место в иерархии миропорядка, что и Жеривол. Но в формулировке представителя новой конфессии отсутствуют личная корысть или инициатива Владимира. Это – только уяснение законов мироздания и той роли, которая отведена в нем князю. Примитивная хитрость языческого жреца явно отжила свой век.

Вообще поведение Жеривола, Курояда и Пияра – главная составляющая комедийности в произведении Ф. Прокоповича. Образы жрецов нарочито снижены – в традициях Плавта, когда грубые бытовые насмешки выступают «воспитательным» средством. Оказывается, что служители культа сами поглощают все те яства, которые население Киева и князь жертвуют идолам Перуна, Купалы, Позвизда и другим объектам поклонения. Объясняя Курояду плохое самочувствие Жеривола, Пияр говорит, что тот «не готов есть всяко» и «не готов ест жерти». Курояд
С.37

выражает сомнение словами: «И во сне жрет Жеривол» [6, 162]. Когда главный жрец приходит в отчаяние, то «коллега» сокрушается, что тот «зело бо не может / Ясти, ни вкуса чует; третий день минает, / откель он единого токмо пожирает / Быка на день» [6, 196].

Жеривол пытается навязать князю «религиозное откровение», заключающееся в том, что «страшно знамение бозы нам дадоша: / зело разболешася» [6, 172]. Курояд простодушно комментирует состояние «голодающих» кумиров и их служителей. «Се аз ходих на село курей купувати. / И когда сие бяше!», – унывает жрец [6, 194]. Однако, в его понимании, не это – пик плачевной ситуации, а то, что «Бог не имеет / Пенязей и не пойдет на село: глад убо / нам – ему смерть готова» [6, 195]. Действительно – трагедокомедия.

Понукаемые княжескими сподвижниками – Мечиславом и Храбрием, Курояд и Пияр, страшась расправы с обеих сторон, все-таки крушат изображения языческих божеств. «Сатира, имеющая определенный социальный адрес, и лежит в основе образов жрецов, не просто смешных, но гротесковых и карикатурных», – заключила А.С. Елеонская [5, 82-83]. Современное Ф. Прокоповичу духовенство (в первую очередь в лице его постоянного оппонента Маркелла Родышевского), «оценив» жизненность и актуальность этих образов пьесы, обвинило автора в том, что он «священников российских называет жериволами» [4, 169].

В одном из списков трагедокомедии, который был реконструирован Н.С. Тихонравовым, Жеривол назван «попом». «Что ж имеет быти? / Веси попа сего», – якобы говорит Пияр (второе действие, первое явление). Это емкое определение укоренилось и переросло в представление о злободневности текстов Ф. Прокоповича, особенно на фоне его полемики с критиками «Владимира». Однако «поп» не восходит к авторскому тексту, является вторичной редакцией, искажающей первоначальные смысл и размер стиха. «Что ж имеет быти, / Увеси потом», – на самом деле произносит Жериволов «коллега» [6, 13]. Но произведение и без того наполнено антиклерикальностью. Во «Владимире» служители морально отжившего, но официально существующего культа, невзирая на свое социальное положение, не в состоянии оказать принципиального сопротивления князю-реформатору. Они смешны и потому не опасны. Комизм сделался неразрывной

С.38

частью действия школьной драмы и способом выражения основных ее идей.

Важны и значимы в трагедокомедии «Владимир» архетипические образы «свет» и «тьма». Их противопоставление наличествует в названии произведения и затем на всем его протяжении в различных семантических и эмоциональных ракурсах. Причем у Ф. Прокоповича это – не просто художественный прием, основанный на религиозной символике. Согласно ей, тьма – духовное убожество, полусуществование, влачимое людьми до принятия (постижения) христианства. Свет – благодать, прозрение, открытие нового мира, перерождение, наступающие после крещения. Сам обряд при этом содержит особый смысл, олицетворяет качественный моральный скачок – обретение новых этических ценностей. Подтверждением тому – чудо, произошедшее с Владимиром, у которого после крещения «отпаде ми безбедно сквернивая тина / от очес, но и по всем теле ни едина / Вреда видех прочее» [6, 202]. Тут преображение – и духовное, и телесное.

Таким образом, распространенная трактовка «света» и «тьмы» – теологических «оппонентов» в трагедокомедии модифицирована. Произведение обрело более значимую социальную направленность. «Тьмой» стали реакционные силы, защищающие идейно мертвую архаику, «светом» – преобразования, реформы, необходимые для дальнейшего развития и процветания государства. «Емкой антитезой драматург разъясняет основной смысл происходящего, создавая символику перехода от старого к новому», – считает О.М. Буранок. «Победа же света над тьмой возможна благодаря борьбе, к которой Прокопович открыто призывает своих зрителей-читателей» [3, 9]. Творческими усилиями драматурга-новатора школьная драма, осваивая историческую тему, делает попытку перехода от иллюстративной агитации «на заданную тему» к художественному осмыслению и возможному последующему изменению окружающей действительности.

Л.А. Софронова обнаружила в сочинении Ф. Прокоповича другую емкую архетипическую универсалию. «В трагедокомедии „Владимир“ историческое время обозначено как сакральное, как момент перелома и превращения хаоса, то есть язычества, в космос, то есть христианство», – полагает исследовательница (оригинал по-украински, перевод наш – Е.П.) [7, 246].

С.39

Драматург соединяет прошлое и настоящее не только аналогией правителей-реформаторов (крестителя Руси Владимира и Петра Великого), а посредством важнейшего бытийного концепта – религии, которая на определенных этапах развития человечества была исчерпывающим миропониманием. Противостояние и смена религий художественно доказывают глобальную значимость сюжетных событий пьесы и идейного эквивалента их в реалиях XVIII века.

Важной семантической составляющей в таком контексте делается перманентное существование в сюжете трагедокомедии действенных и символических образов, как христианских – космических, так и хаотических, причем не всегда языческих. Начинается действие резким и экспрессивным монологом Ярополка. Убитый братом не в честном бою, а «безмужним» способом, он клокочет от обиды и негодования. «О люте мне! Люте мне! Весма ищезаю! / Весь гину от зависти! И не ощущаю / Утроб во мне зажженных», – вещает Ярополк [6, 154]. Сила гнева позволила ему возвратиться из «бездн адовых, аки би посланий от демонов» [6, 149]. Пришелец с того света одновременно укоряет двух взаимоисключающих друг друга зиждителей:

Христе, аще ты еси цар и господь всея

твары, где суд истинный? Где правди твоея

Неложное мерило? Убийца во славе

от тебе венчан будет и тако державе

Твоей угождается!



Что вам мнится? Тебе же наипаче, державний

Перуне? Видел еси, когда мя злославний

Убиваше мучитель, и стрел огневидных

отнюд не пустил еси и сим безбедных

Разбойников сотворил. Вижд, что имат быти:

брат мой тебе самаго хощет сокрушити

(курсив наш – Е.П.) [6, 154].

Каждому из них – Христу и Перуну – Ярополк адресует не только упрек, но и полемическую эскападу. Она связана с создавшейся сейчас, а не после убийства брата-соперника внутреннеполитической ситуацией, – с готовящейся сменой религиозной конфессии. Похоже, что выходец «из бездн адовых» уверен в существовании обоих своих божественных «слушателей».

С.40

Затем становится понятно, что Ярополк знаком и с дьяволом, которого он, в отличие от Христа, без вопросительной интонации называет «царем». При встрече с Жериволом, убиенный княжеский брат вспоминает, как «в темной / сетующе геене» были слышны требования жреца и на подмогу ему отправлено «полщиче духов» [6, 156]. Жеривол, от действий которого «солнце менится» и «померкают зары», не отрицает своих сношений с потусторонним миром. Он рассказывает, что получил от дьявола «дар неоцененний, / злат сосуд, некоея силы исполненний, / От него же аще что мало испиваю, / абие со мертвимы и беси дерзаю / Сходитися» [6, 156]. Этот герой трагедокомедии уже давно живет в монотеистическом мире: он выступает на стороне дьявола. Жеривол «видит», узнает Ярополка, не сомневается в его речах и отстаивает многобожие тактически – в противодействие Творцу-Зиждителю.

Надеясь смутить князя Владимира и отвратить от истинной веры, Жеривол призывает: «Аде, на помощ востани, / спешно двигни твоя брани…» [6, 166]. Появляются бесы Мира, Плоти и Хулы – представители аллегорической сферы трагедокомедии. Причем и они, пришедшие защищать язычество, прекрасно разбираются в христианских истории и доктрине. Бес мира осведомлен о «худейшем рыболове Петре», неистовом «шатерей делателе Павле», «худом старце Силвестре». Он сомневается в том, что князь «свою распятому и нищему вию / Христу преклонит», примет уничижительное решение – «да не буду всесилний» [6, 167].

Бес хулы вспоминает о византийских императорах Константине – апологете веры и Юлиане – отступнике. Он цитирует евангелие: «Не прийдох призывати / праведников, – глаголет, – но грешних взискати» и решает, что вложит Владимиру «в мисл … христоненависны / помисли, на язык же наведу безвестны / Хули». По плану этого беса, князь возомнит, как «будет равен Константину» и потому сделается «противу тебе Иулиян вторий» [6, 168].

Бес тела резонно сопоставляет гарем Владимира – «триста жен сочтенных» и «образ зело дивний / Християнской чистоты» [6, 169]. Здесь вопрос религиозной морали переплетается с жизненными привычками князя, которые он вряд ли сможет преодолеть. Жеривол соглашается, теперь – «удобнейша брань

С.41

будет». Найдена самая уязвимая позиция его идейного противника: «…едной жени тело / Двох мужей побеждает; колмы паче триста / связати единаго могут и от места / Двигнутися не дадут, аще приложиши о том попечения» [6, 169-170]. Оппоненты христианства рассчитывают на скорый успех и выражают всеобщее ликование. «Идолы со жерцами, поющимы песнь, скачут», – гласит финальная ремарка второго действия [6, 170].

Другой центральной сценой трагедокомедии, наряду с дискуссией представителей противоборствующих конфесий, является большой развернутый монолог Владимира, навеянный ему, согласно ремарке, «помишлением гордым» (четвертое действие, второе явление). Князь выслушал аргументы греческого посла Философа, доводы своего верховного жреца – волхва Жеривола, мнение сыновей. Он размышляет, взвешивает «за» и «против», поскольку «многы советы суть, их же лице красно / мниться бытии, но егда разсмотришь опасно / Инако являются» [6, 189].

Владимир сомневается – «не породиться от сего укоризна славе нашей», «...не повергу ли греческим под нозе / Царем венца моего? И их же на мнозе / Усмирих победами, тем сам подчиненний / буду? Не оружием, едним побежденний / Словом философовим!» [6, 189]. Не подумают ли геополитические соседи, что он принял новую веру из-за страха перед греками? Однако затем князь высказывает альтернативную точку зрения: «Дим ест един – людская хула и слава! / А яко стар учуся – то ли будет бедно: / Учитися доброго во всяком не стидно / Ест времени: „до смерти (обще гласит слово) / Всяк человик учится“» [6, 190].

Далее князь вспоминает о своих трехстах женах: «Уви мне! Весь тлею / Жегом огнем сердечним, вес внутр изгараю, / Пламень внийде в утробу. О горе! Не чаю / Жив быти, аще прийму закон нелюбимий, / иго тяжкое, ярем неудобносимий». Теперь обдумываемая конфессия кажется Владимиру не совсем логичной: «Отсюду мнится неподобно / Учение христово: учит утоляти / Похоть плотскую. Како ее есть – уязвляти / Естество? Естеству се наносится нужда. / Кого убо он есть бог? Воля его чужда / Есть смотрения, богу отнюдь не свойственна. / Аще он есть создатель мира вещественна, / То почто созданию своему противный / закон вносит?» [6, 190-191].

Однако этот тезис не получает дальнейшего развития. Князь вдруг обнаруживает, что «беси (о люте тебе!) наводят ти

С.42

сия / И мисли, и глаголи» [6, 191]. Причем такой поворот, как сценических событий, так и умонастроений Владимира не становится для читателя трагедокомедии неожиданным. Дело в том, что либретто, предшествующее тексту пьесы, выступает своеобразным планом-пояснением происходящего действия. Так относительно второго явления четвертого действия оно сообщает: «Владимер, отослав сини, терит искушения. Мир бо ему горделивия, бес же хули хуления, плоть же плотския помисли наводят. Он же, тако бедствуя, наконец вся искушения побеждает и идет к исполнению воли господней» [6, 151]. Собственно текст второго явления четвертого действия не содержит ремарок или других обозначений, говорящих о присутствии на сцене бесов Мира, Плоти и Хулы, ранее включенных в действие персонажно и знакомым читателям (зрителям).

Потому монолог князя приобретает черты борьбы космоса-христианства и хаоса-язычества в купе с адскими силами, происходящей в душе Владимира. Вместе с тем и в это же самое время князь ведет опасный поединок с невидимыми, но реально существующими бесами – Мира, а затем Плоти и Хулы. Владимир побеждает в неравном, казалось, противостоянии. «Се Яве иду Христа исповести. / Се иду, творю волю божества твоего, / и закон твой посреде чрева ест моего», – заключает он [6, 192]. В этот момент незримые до сих пор адские силы проявляются. Они «материализуются» в виде хора Прелести, олицетворяющей княжеский гарем из трехсот жен. Хор поет о его былых утехах, «когда тя обятие имяше сие», умоляет вернуться, а затем грозит [6, 192].

На первый взгляд, Ф. Прокопович оставляет без ответа слова Прелести. В пятом действии сообщается о принятии христианства, и даже служители поверженных кумиров вынуждены с этим смириться. Но в эпилоге, произносимом Андреем Первозванным, рассказывается о многих бедствиях, обрушившихся на Русь после крещения. Русь преодолела их – «хищник раздран от тебе и издше воскоре» [6, 205]. Однако чувствуется, что дьявольские силы посылали вслед князю-реформатору не пустые угрозы. Его действиями хаос отступил на периферию, но окончательно сломлен не был. Символично, что человек, которому посвящена пьеса, всего через четыре года после ее написания, поддавшись искушениям бесов Мира, Плоти и Хулы, погиб.

С.43

Трагедокомедия «Владимир» содержит отголоски античной и шекспировской традиций, тем самым ощутимо расширяя свои изобразительно-выразительные возможности. Во взаимоотношениях главного героя и его брата Ярополка, О.М. Буранок выявил сходство с мифологическими Атреем и Фиестом, оспаривающими престол Микен. Оба властителя чрезвычайно хитры и жестоки. Владимир убивает безоружного Ярополка, пришедшего в дом по его приглашению, Атрей заманивает на пир Фиеста, угощая блюдами, изготовленными из детей брата-противника. О.М. Буранок отмечает «тесные и крепкие связи» между Ярополком (его тенью в трактовке Ф. Прокоповича) и Фиестом из трагедии Сенеки «Агамемнон». «Это герои, пострадавшие от братьев, … оба – бывшие правители владений, оба с радостью, но и с нескрываемым страхом появляются в родных местах. Оба героя молят богов о защите, призывая их в свидетели злодеяний братьев, оба, отчаявшись, ропщут на „всевышних“» [1, 7]. В «Фиесте», другой трагедии Сенеки, пришествие тени Тантала мотивировано подобным же образом. Сочинения римского автора дидактичны, в них присутствуют моральный пафос и намеки на императора Нерона. Безусловно, что «Владимир» Ф. Прокоповича и сюжетно, и психологически перекликается с творениями античного драматурга.

Появление тени коварно убитого правителя позволяет увидеть сходство «Владимира» с «Гамлетом» (1601) У. Шекспира. Требования мести и малообдуманные ее последствия несомненно сближают Ярополка и Гамлета-старшего. Герои, с одной стороны, не скрывают, что за свои земные грехи оказались в аду, с другой – намереваются продолжить их «список» даже после смерти, с целью зла и раздора вторгаясь в мир живых.

Более ранней традицией, актуализирующейся в трагедокомедии Ф. Прокоповича, является архетипический мотив повышения социального статуса «обездоленным» первоначально героем. Владимир, который «зде княжий престол, зде державу / всероссийской области и толику славу … содержит» [6, 153], был младшим сыном князя Святослава. Он справедливо назван «брат зависный»: и зависел, и завидовал. Это Ярополк – «страни / Отчич, дедич, наследник» [6, 153]. Только смерть старшего брата открывала младшему путь на вершину власти – позволяла подняться в социальной иерархии. Способ возвышения, избран-

С.44

ный Владимиром, – открытое, преднамеренное убийство – говорит о том, что он не сомневался в успехе задуманного. Возможно, Ярополк был лишен жизни, как архетипический царь-жрец, находящийся в расцвете сил. Потому его младший брат не только не опасался последующей расплаты за свое деяние, но и получил божественный дух, обеспечивающий выживание родового коллектива, по наследству.

Из героев трагедокомедии только один Ярополк считает брата злодеем. Даже Жеривол, узнав подробности преступления, возмущенно вопит о мести, собирается «совлечь» солнце с неба и превратить день в «нощ», но в дальнейшем оказывает сопротивление только конфессионным планам Владимира. Мотив братоубийства – древнейшего преступления на земле – в дальнейшем ходе пьесы развития не получает. Это подтверждает, что действующий князь совершил ритуальное убийство и справедливо занял место предыдущего божественного правителя. А значит, миропонимание персонажей «Владимира» организовано доисторическими представлениями о функционировании мира-социума. Похоже, что духовные лица – оппоненты автора пьесы были по-своему правы. Они уловили в произведении разнородную религиозную «смесь», безусловно наталкивающую на размышления, дискуссии, поиск истины, но апологию веры в Христа явно не создающую.

Это и было главным достоинством пьесы. Творческое усвоение литературного наследия предыдущих эпох, показ разных мнений и представлений о мире вывел школьную драму на новый, более высокий художественный уровень. Здесь стало возможным не дидактическое, а диалектическое осмысление бытия.
Литература

  1. Буранок О.М. Антитеза «свет – тьма» в трагедокомедии Феофана Прокоповича «Владимир» // Формирование семантики и структуры художественного сюжета. – Куйбышев, 1984.

  2. Буранок О.М. Русская литература XVIII века. Петровская эпоха. Феофан Прокопович. – М., 2005.

С.45

  1. Буранок О.М. Система образов трагедокомедии Ф. Прокоповича «Владимир» // Русская драматургия XVIII – XIX веков (Жанровые особенности. Мотивы. Образы. Язык). – Куйбышев, 1986.

  2. Гудзий Н.К. Феофан Прокопович // История русской литературы. Т. III: Литература XVIII века. – М.; Л., 1941.

  3. Елеонская А.С. Комическое в школьных пьесах конца XVII – начала XVIII в. // Новые черты в литературе и искусстве (XVII – начало XVIII в.). – М., 1976.

  4. Прокопович Ф. Сочинения. – М.; Л., 1961.

  5. Софронова Л.А. Старовинний український театр. – Львів, 2004.

  6. Чирков А.С. Эпическая драма (проблемы теории и поэтики). – Киев, 1988.

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Е. А. Прокофьева iconЛауреаты всеукраинского фестиваля-конкурса юных исполнителей (с оркестром)
...

Е. А. Прокофьева iconДонецька обласна універсальна наукова бібліотека
На родине великого музыканта : в предверии Междунар дня музыки 10 учащихся Великоновоселковской музык шк по кл ф-но с помощью частного...

Е. А. Прокофьева iconРеферат скачан с сайта allreferat wow ua
Донецкой области. Отец его Сергей Алексеевич был учёным агрономом, управляющим в имении помещика Сонцова. От него передалась сыну...

Е. А. Прокофьева iconПоложение о Международном фестивале-конкурсе современного искусства «donbas modern music art»
Донецкой облгосадминистрации, Донецким областным отделением Национального Всеукраинского музыкального союза, Донецкой организацией...

Е. А. Прокофьева iconСерж Лифарь и Сергей Прокофьев – гении балета и музыки
В донецком регионе на родине Сергея Прокофьева возрождается Международный конкурс балета имени Сержа Лифаря. Инициатором этого культурного...

Е. А. Прокофьева iconСофья Прокофьева Часы с Кукушкой Одноактная пьеса в десяти картинах, с прологом
Площадь сказочного города. На домах — флюгера: на одном в виде льва, на другом в виде кошки, на третьем в виде собаки. Раннее утро....

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница


<