Я и ты в женском дневнике (дневники Анны Керн и Анны Олениной)




Скачать 216.59 Kb.
НазваниеЯ и ты в женском дневнике (дневники Анны Керн и Анны Олениной)
Дата публикации29.03.2013
Размер216.59 Kb.
ТипДокументы
uchebilka.ru > Литература > Документы

Я И ТЫ В ЖЕНСКОМ ДНЕВНИКЕ

(дневники Анны Керн и Анны Олениной)

Ирина Савкина


Models of Self. Russian Women's Autobiographical Texts. Ed. by Marianne Liljeström, Arja Rozenholm and Irina Savkina. Helsinki, Kikimora, 2000. 103-118.

     Женские дневники - это тексты, которые до сих пор редко становились объектом научного исследования. Среди причин научного “презрения” к днев­никам Фелисити А. Нуссбаум называет то, что они часто остаются неопублико­ванными, иногда слишком длинные, затянутые, в них недостает связности и они не воспринимаются как классические реалистические тексты. [1]

     Последний аргумент играл большую роль в русском/советском литературове­дении, где вопрос о каноне “Большой литературы”, “настоящей литературы” всегда стоял особенно остро, и не удивительно, что автодокументальные жан­ры, маркированные знаком маргинальности, критика часто соединяла с жен­ским, развивая, например, идею о том, что "дефектный" или "промежуточный", с точки зрения Канона, дневник - это тот жанр, куда может быть безболезненно канализировано женское творчество.

     В определении дневника обычно выделяют такие черты, как отсутствие ре­троспективного взгляда на события, то есть синхронность записи событию (в отличие от мемуаров и автобиографии), неадресованность (в отличие от пись­ма) и непредназначенность для публичного восприятия [2] . Однако, на мой взгляд, все названные признаки и особенно - последний (неадресованность) - могут быть проблематизированы

     Адресат, имплицитный читатель - важнейший способ структурации собственного идентитета. Адресат, с моей точки зрения, есть во всех автодокументальных жанрах (в том числе и в дневнике).

     Во-первых, адресация - закон любого акта письма: чтобы осуществлять этот акт, "автор должен стать другим по отношению к себе, взглянуть на себя глазами другого" [3] . Писать - значит читать (хотя бы самому). Сам акт письма подразумевает некоторую публичность, адресованность, и в этом смысле автор всегда существует в ситуации дискурсивного принуждения.

      В женских автодокументальных текстах "конвенциональное" Ты особенно важно, об этом писали представительницы феминистской критики по отноше­нию к жанру автобиографии. По мнению Домны Стентон, разорванность и двойственность пронизывает сам дискурс женского автовысказывания, которое должно одновременно быть оправдывающимся (перед лицом структурирован­ного в тексте патриархатного читательского Ты, персонифицирующего запрет на писательство) и протестующим, самоосвобождающимся [4] .

     По-моему, вышесказанное имеет прямое отношение и к дневнику, где тоже есть подобный  адресат несмотря на то, что, как кажется на первый взгляд, дневник текст закрытый и не расчитанный на публичное прочтение. Но, как я попытаюсь показать ниже, последнее не соответствует действительности, по крайней мере в отношении русских женских дневников первой половины XIX в., в которых балансирование на границе приватности и публичности, секретности и открытости составляет важнейший момент поэтики дневникового жанра (или субжанра). Формы адресация  дневника - идет ли речь о реальной или сим­волической фигуре или о некоей неперсонифицированной "адресованности", "диалогичности - важный момент проявления подобной пограничности, промежуточности. То есть, как мне кажется, в женском дневнике самые важные фигуры - это "Я" и "Ты".

     Я хотела бы рассмотреть в контексте этой проблемы два женских дневника, написанные в 20-е годы XIX века: “Дневник для отдохновения” Анны Петровны Керн и дневник “Annette” Анны Алексеевны Олениной.

      Обе Анны известны в русской культуре в основном как персонажи биографии А. С. Пушкина и адресатки его лирических стихотворений, и только в этой связи упоминались и изучались их тексты. Меня эти "молчащие музы" будут интересовать как  авторы и субъекты дискурса.

      “Дневник для отдохновения" Анны Керн представляет собой подневные записи с 23 июня по 30 августа 1820 года, которые она партиями, с очередной почтой отправляла из Пскова в Лубны, где оставались ее родные и среди них - непосредственный адресат этого эпистолярного дневника, двоюродная тетка Феодосия Петровна Полторацкая [5] .

     Дневник Анны Алексеевны Олениной - это записи с 20 июня 1828 по 2 февраля 1835 года, занесенные в альбом, на лицевой стороне которого золо­тыми буквами вытесненно имя Annette. Однако более точно было бы сказать, что регулярные записи дневника заканчиваются в 1829 году, далее следуют по одной небольшой записи под 1830; 1831 и 1835 годом [6] .

     Оба дневника написаны на двух языках, по-французски и по-русски. У Керн  французский текст встречается чаще, чем русский (перевод А.Л. Андерс), у Олениной - наоборот (перевод М. В. Арсентьевой).

     Как уже говорилось, "Дневник для отдохновения" двадцатилетней Анны Керн - это эпистолярный дневник. Делая записи каждый день, а точнее - по не­сколько раз в день, Анна Петровна с очередной почтой отправляла их в Лубны Феодосье Полторацкой. В названном тексте легко обнаруживается большое влияние литературной традиции, а именно традиции сентиментального эписто­лярного романа [7] , где изображаются идеальные, чувствительные герой и геро­иня и, как правило, фигура идеального друга или идеальной подруги, кому адресуется исповедь чувствительного сердца.

     Все названные выше литературные парадигмы и стереотипы существенно важны для автора "Дневника для отдохновения". Одна из ролей, из которых автор пишет, по которым она структурирует свое Я, - это роль "Клариссы-Юлии-Дельфины". Реальные обстоятельства жизни перестраиваются в сюжет сентиментального романа, действующие лица которого - молодая чувстви­тельная, страдающая героиня, идеальный возлюбленный - офицер, с которым в бытность в Лубнах была (или только намечалась) романтическая любовная история (используя язык цветов, Керн называет его в тексте Eglantine (Ши­повник) или Immortelle (Бессмертник), подруга-конфидентка и посредница в диалоге влюбленнных.

     Этот диалог, как часто бывает в сентиментальном романе, ведется с по­мощью литературы. Керн выписывает и переводит с французского (так как ее избранник не владеет иностранными языками) отрывки из читаемых ею произ­ведений, среди которых романы Коцебу, г-жи де Пьенн, Жермены Де Сталь, Стерна, г-жи Севиньи, г-жи Бэрней (вероятно, Френсис (Фанни) Берни), упоминаются также Шиллер, "Новая Элоиза" Руссо, Лабрюйер и Озеров.

     Использование чужого слова не только помогает выразить чувства с по­мощью готовых формул [8] , но и позволяет объективировать свое Я, превратить его в некий персонаж, "идеальную героиню", с такими чертами, как чув­ствительность, нежность, способность к вечной любви, добродетельность и терпение. Особенно активно разрабатывается идея добродетели, которая должна помочь сохранить целостность и идеальность Я в реальных жизненных обстоятельствах. Последние не могут быть перестроены, но могут быть "перемотивированы" в соответствии с романной парадигмой.

     В соответствии с этим образом ^ Я как чувствительной сентиментальной героини строятся и образы адресатов - прямого и косвенного. Он, к которому через посредницу-конфидентку обращены излияния чувств, - парный идеаль­ный герой, подруга - идеальное Ты ("дорогой, нежный" (143), "обожаемый" (147) друг, "мое утешение, мое сокровище" (143) и т. п.)

     В рамках этого романного сюжета о трех чувствительнейших душах, Лубны, откуда автогероиня переехала во Псков, изображаются как условное простран­ство - рай, где время стоит, и вечно продолжается вечная любовь. То, что про­исходит с "изгнанной из рая" героиней, - это испытание, после которого после­дует возвращение в рай, все вернется на круги своя, история получит счаст­ливый конец - "наступят для нас более счастливые времена и тогда мы вместе перечитаем его" (дневник - И. С.; 143).

     То есть в определенном смысле или на определенном уровне дневник стро­ится как художественный текст с известным сюжетом и с героями, у которых есть знакомые литературные амплуа; и на этом уровне журнал Керн вписыва­ется в жанр сентиментального дневника, где автор, как отмечает Е. Фрич, обычно отбирает для записи только прекрасные впечатления жизни [9] .

     Но на этот слой текста, где Я и Ты структурируются по матрицам, заданным социокультурными и литературными конвенциями, накладываются иные дис­курсы, создающие ту несогласованность, фрагментарность и противоречивость Я, которую отмечают все пишущие о дневнике и особенно о женском.

     В тексте Керн подобная противоречивость и несогласованность отличает и дневниково-эпистолярное ^ Ты. Когда речь идет о диалоге с идеальным Ты - alter ego автора, то это практически и не диалог, а акт самокоммуникации, здесь нет признаков переписки, нет принципа перекодировки, постоянной смены точки зрения, для переписки характерных и обязательных.

     Но на других уровнях текста адресат (уже реальный) выполняет иные фун­кции. Феодосья Петровна была для Керн своим, близким человеком и в том смысле, что была свидетельницей ее лубенских любовных увлечений, и потому, что была членом семьи, человеком, хорошо знавшим историю ее насильствен­ного, по воле отца и родных, брака с генералом Е. Ф. Керном.

     Именно с таким адресатом - членом семейного круга, занимавшим промежуточную позицию, можно было обсуждать проблему собственной семейной жизни и отношений с мужем. В этом контакте между двумя своими женщинами возникает та ситуация женской "болтовни" (в отсутствие мужчин), которую  Иригарэй считает местом, где может проявить себя "женский телес­ный язык", освободившийся от "маскарада женственности" [10] .

     Как видно из текста дневника,  Анне Петровне не удается уложить свои от­ношения с мужем  в "сентиментальный сюжет". "Никакая философия на свете не может заставить меня забыть, что судьба моя связана с человеком, любить которого я не в силах и которого не могу позволить себе уважать, словом, скажу прямо - я почти его ненавижу. Каюсь, это великий грех. но кабы мне не нужно было касаться до него так близко, тогда другое дело” (168) - в этом и других подобных болезненных, напряженных высказываниях получает голос репрессированная телесность: ужас и ненависть вызывает все, связанное с близостью, телесным контактом с мужем: Анна не может без раздражения находиться с ним в одной комнате, сидеть рядом в тесной карете. Пребывание в одном пространстве с мужем вызывает негативные телесные реакции: слабость, головную боль, раздражительность, болезненность. Можно сказать, что ее тошнит генералом Керном. В страдании, в описании болезнен­ных состояний, как замечает Иригарэй, можно видеть жестикуляцию тела жен­щины [11] . Испытываемое Анной нервное напряжение, болезненная эмоциональ­ная возбудимость провоцирует ее на нарушение того “маскарадного” образа “чувствительной добродетельной женщины”, который она одновременно старательно выстраивает.

     В связи с темой телесного отвращения к мужу и собственных болезненных состояний в дневнике Анны Керн довольно подробно обсуждается проблема наступившей нежелательной беременности. Зародившийся ребенок воспри­нимается исключительно как часть Керна - и потому вызывает реакцию пол­ного, практически физиологического отторжения, которое так сильно, что за­ставляет автора дневника нарушать самые заветные табу: "ежели бог даст, я рожу прежде времени (о чем ежечасно молю бога и думаю, что не грешу перед ним"(185) [12] . Она прямо говорит о ненависти к будущему ребенку (211), о не­желании иметь детей и о том, что нежность ее к первой дочери, маленькой Катеньке тоже "недовольно велика, "но этого (будущего ребенка - И. С.) все небесные силы не заставят меня полюбить... " (212). Подробное описание ссор и столкновений с мужем тоже переполнено знаками "телесности" - здесь язык автора освобождается от этикетных формул сентиментального романа. "<он> дорогой орет на меня во всю глотку" (184); "Бедная моя дочка так испугалась громких воплей этого бешеного человека, что с ней сделался понос" (186).

     Дневник становится тем местом, где женщина-автор может выплеснуть "такие эмоции, как, например, интенсивное горе или гнев, которые культура, к которой они принадлежали, запрещала для публичного выражения" [13] .

     Но и эти "запретные" чувства выговариваются не только "про себя" - эмоциональная, на грани нервного срыва исповедь, как мы уже говорили, все же адресована - адресована дру­гому, который воспринимается как свой женский другой.

     Однако одновременно эта исповедь имеет и иного адресата, косвенно она обращена к отцу как виновнику создавшегося положения (в конце переписки эта переадресация выражена уже и прямо: "можете показать ему в моем дневнике те места, какие сочтете подходящими" (235). Мнение отца, воля отца, Закон Отца - это цензурующее Ты, перед которым дочь старается оправдаться в своем дневнике и против которого она иногда бунтует. Но, фун­кцию цензора, представителя патриархатного порядка в некотором роде вы­полняет и прямой адресат, Феодосия Полторацкая, наряду с ролями идеального двойника или женски-семейного своего человека. Ее точка зрения  довольно часто структурируется в тексте как некая позиция благоразумной, контролиру­ющей нормы. Чем  экстремальнее развиваются отношения Анны с мужем, тем чаще адресатка, папенька и все родные, пожертвовавшие ею во имя социального статуса и приличий, сливаются в одно "вы". То есть, как мне ка­жется, можно сделать вывод, что одна из ипостасей Ты в дневнике Керн - это цензурующее Ты - и оно представлено как возникающей на втором плане фигуре Отца, так и непосредственно женским Ты адресата, тетушки [14] .

     По отношению к этим Ты, Я текста находится в той двойственной, разорванной позиции, о которой говорят феминистcкие критики: женское авторское Я мечется между мимикрией и бунтом, между попытками структу­рировать свою "самость" в границах, заданных Ты-цензором, представляющим точку зрения социокультурной нормы, и стремлением разрушить эту тюрьму  правил, репрессирующих истинные желания.

     Бунтующее, освобождающееся от канонов ^ Я высказывает себя в эмоциональных срывах, криках, дискурсе болезни (о которых я писала выше) или в проговорках, противоречащих тому "правильному" образу Я, который выстра­ивается на поверхности текста.

     Строя образ ^ Я-персонажа, автор выступает в роли писателя, через объектив­ацию, "оперсонаживание" Я (с использованием чужого языка - в лингвисти­ческом и литературном смысле) она легитимирует для самой себя существова­ние в определенных образах - это момент самоинтерпретации и самообъясне­ния. Но, с другой стороны, для пишущего Я важен не только результат - некая версия себя и своей жизни, предложенная другим, но и процесс письма сам по себе как форма самозаявления: и освобождения, и сотворения себя.

     При этом акт дневникового письма, как уже подчеркивалось, осуществляется одновременно как секретный и как публичный. Последнее проявляется в самом факте эпистолярной адресованности и в переадресации текста другим через посредничество своей корреспондентки: Анета просит Феодосию Полторацкую читать избранные страницы дневника Иммортелю/Шиповнику, маменьке, отцу; на страницы дневника заглядывают и даже вставляют туда свои записи пле­мянник мужа Павел Керн (173) и сам генерал (177).

     Именно эта пограничность, балансирование на границе приватности и пу­бличности образует то поле напряжения, в котором ^ Я говорит о себе и объекти­вируя себя, создавая Я-персонаж, Я-для-других, и выражая или сотворяя в самом процессе бунтующего письма собственную самость, Я-субъект.

            Написанный восемью годами позже дневник Анеты Олениной не имеет эпи­столярной формы, но и в нем можно видеть черты адресованности и игры на границе открытости/закрытости текста. В записях дневника встречаются фразы обращенные к самой себе, к журналу или просто к кому-то. "Да, смейтесь теперь, Анна Алексеевна, а кто вчера обрадывался..." (55); "Итак, Душа, будь снисходительна и прости мне вольное мое прегрешение. Журнал – исповедь и так, Отче Совесть, слушай" (97); "Один ты, друг мой, один-один  Журнал, узнаешь, что за чувство во мне, когда я слышу его голос" (108); "Прости. души моей утешитель, Журнал!" (132)

     ^ Ты этих обращений - некое идеальное Ты, Ты-двойник, функция которого напоминает назначение того господина (или скорей госпожи) Никто (Nobody), к которому адресует свой журнал пятнадцатилетняя Фрэнсис Берни (Frances Burney). Это понятие (Nobody), как замечает Стюард Шерман, "с первых стра­ниц ее журнала выполняет двойную функцию, фигурируя и как подлинное отсутствие и как необходимое, существенно важное доверенное лицо (лучший друг и конфидент), которого Берни отождествляет с самим журналом" [15] . Инте­ресно, что в женском дневнике структура "ни к кому не обращаюсь" заменяется на  "обращаюсь к Никому", что маркирует самое потребность в адресованности, в диалогичности.

     Однако, кроме такого символического адресата и в оленинском дневнике (как у Керн) предполагаются или называются и более конкретные читатели-адресаты, например, будущие дети. "Я хотела, выходя замуж, жечь Журнал, но ежели то случится, то не сделаю того. Пусть все мысли мои в нем сохранятся; и ежели будут у меня дети, особливо дочери, отдам им его, пусть видят они, что страсти не ведут к щастью, а путь истиннаго благополучия есть путь благоразу­мия" (64). Важно заметить, что такая адресация текста детям сразу приписывает ему некоторый сюжет, результативность, предполагается, что текст дневника может в будущем послужить дидактическим пособием.

     Но кроме гипотетических будущих читателей дневник Анеты имел скорее всего читателей реальных, современных. Хоть автор и декларирует секретность своих записей, но в одном месте дневника встречаем приписку, сделанную рукой подруги (59), а на последних страницах - прямое обращение к Антонине и Лидии Блудовым, новым задушевным подругам Анны, из чего можно сделать вывод, что они все вместе перечитывали записи. Важно отметить, что все более редкое обращение к дневнику после 1830 года мотивируется в последней записи текста (2. 02. 1835) тем, что "дружба моя с милыми Блудовыми занимает все минуты, остающиеся от шумной пустой, светской жизни. Наша переписка - настоящий журнал..." (160, курсив мой - И. С.).

     Наряду с дружественным ^ Ты в разных его обличьях в дневнике Анны Олениной, есть, хоть, в отличие от журнала Керн, и не названное прямо, кон­тролирующее, цензурующее Ты; Ты как воплощение социокультурных норм и конвенций; Ты, чей строгий взгляд почти все время влияет на тот образ Я, который отражается в зеркале дневника. Метафора зеркала, которая часто ис­пользуется, чтобы подчеркнуть монологичность и исповедальность дневника, на самом деле очень уместна здесь как раз по обратным причинам. М. Бахтин в одной из своих ранних работ справедливо заметил, что "видение себя в зеркале -  это всегда взгляд на себя глазами другого (ведь наша собственная наружность не имеет для нас цены)", и, смотря в зеркало, мы придаем лицу то выражение, которое ориентируется на такое восприятие нас другими, которое кажется нам желательным или "нормальным" [16] .

     Самописание, самообъективация, совершаемая в дневнике, - это выражение оценки другого и нашего отношения к этой оценке. В женском дневнике  авто­ру прежде всего приходится учитывать отношение господствующего патриар­хатного дискурса к ней как женщине, не как к индивиду, а как к репрезентации представлений о женственности и ее социокультурном статусе в данное время и в данном обществе [17] .

     Анна Оленина в своем дневнике пишет, можно сказать, из конкретной со­циокультурной "роли", которую навязывает общество, где она живет, девушке ее возраста и положения. - это роль невесты, барышни на выданье.

     Она переcказывает чужие слова и намеки на необходимость сделать партию, фиксирует известия о чужих свадьбах, благоразумно повторяет расхожие муд­рости ("я сама вижу, что мне пора замуж, я много стою родителям..." (64), говорит о необходимости закончить свою "девственную Кариеру" (82). "Кто мог бы сказать, что безпокоит меня мое состояние непристроенное, incertain...” (114). Такие слова как "я много стою родителям", "непристроенное состояние" и особенно прелестный "канцеляризм"  "девственная карьера" - это чужое сло-во, внедренная внутрь авторской речи точка зрения цензурующего Ты.

     В размышлениях автора дневника о своем будущем можно видеть чрез­вычайно противоречивое смешение разных дисурсов. С одной стороны, раз­вивается идея долга, покорности, самопожертовавания и религиозного смирения - тот набор характеристик, который православная религия и связан­ная с ней социокультурная традиция связывает с представлениями о идеальной женщиной, христианкой. (см.: напр., 64). С другой стороны, она примеряет на себя образ нормаль­ной, расчетливой, благоразумной жены и хозяки - "тетушкин идеал". Для тетушки Варвары Дмитриевны она сочиняет стихи (61-63), в которых, рисуя совершенно безыл­люзорный образ будущего супруга и семейной жизни, основанной на расчете и привычке, Анета объективирует нарисованный образец с помощью иро­нии, изображает скорее пародию на "нормальный брак", чем приемлемую для себя модель.

      В то же время, из других записей можно видеть, что брак, построенный на неравенстве предъявляемых к мужчине и женщине требований, вызывает в авторе дневника несогласие и иногда бунт, временами почти феминистский (см. запись от  7 июля 1828 г.: 60).

     Ситуация "девушки на выданье", из которой Анета почти все время пишет в дневнике за 1828 год, изображается ею таким образом как некая пограничная ситуация - нахождение на пороге. В этом положении она ощущает навязы­ваемое ей общественным давлением чувство собственной несостоятельности, неполноценности, дефицитности, недоделанности "карьеры" и одновременно чувствует себя товаром, выставленным в витрине для осмотра и покупки. Но в то же время в такой ситуации по эту сторону черты есть возможности выбора разных Я, и автор как бы перебирает, примеряет на себя эти разные варианты, объективируя себя в героиню литературных текстов. В нескольких местах своего дневника Анета выступает в роли писательницы - она создает "повести" и "романы" на материале своей собственной судьбы.

     Первая попытка создания такого романа о себе - в записи от 18 июля. Текст имеет название "Непоследовательность или Любовь достойна снисхождения".  Персонажи жизни выступают под своими именами, довольно известными культурному человеку: Пушкин, Глинка, Вяземский. Женских действующих лиц "всего три - героиня - это я, на втором плане - моя тетушка <...> и мадам Василевская. <...> Я говорю от третьего лица. Я опускаю ранние годы и пере­хожу прямо к делу" (67). Далее начинается собственно романный текст, где героиню зовут Аннет Оленина, рассказывается о ее страстной любви к не очень достойному человеку и о знакомстве с Пушкиным - что, вероятно, должно стать завязкой действия. Потом следует портрет и характеристика Пушкина, по которой можно предположить, что главный мужской персонаж создаваемого романа жизни выступает в роли демонического героя, "модного тирана".

      "Бог, даровав ему Гений единственной, не наградил его привлекательною наружностью. Лице его было выразительно, конешно, но некоторая злоба и на­смешливость затмевала тот ум, который виден был в голубых или, лучше сказать, стеклянных глазах его..." (67-68). К сожалению, здесь, едва успев начаться, текст романа и заканчивается, снабженный таким комментарием ав­тора: "Я хотела написать роман, но это мне наскучило, я лучше это оставлю и просто буду вести мой Журнал" (70). 

     Судя по названию текста и портрету героя, Пушкин должен бы выступать в этом романе в роли романтического соблазнителя, принимающего Анету за светскую невинную глупышку, с которой можно дерзко играть, между тем как героиня - иная: девушка, способная критически относиться к себе и другим, способная, ценя гений поэта, не поддаваться соблазну, не растаять при виде знаков внимания знаменитости, не согласиться с ролью пассивной жертвы.

     С образом дерзкого "демона" соседствует в дневнике мужской герой совсем иного типа (и соответственно другой образ Я-героини на его фоне). Сразу после попытки романа "Непоследовательность" в записи от 13 августа начина­ется новое литературное предприятие. На даче тетушки Сухаревой Анета встречает молодого казака Алексея Петровича Чечурина, и он становится на некоторое время главным героем дневника. Рассказ о нем, как и "роман" о Пушкине, строится по литературным моделям, недаром разные части повест­вования имеют названия и эпиграфы в основном из произведений Пушкина и поэмы И. Козлова "Чернец". История дружбы-влюбленности между Алексеем и Анетой рассказана в дневнике с помощью сюжетных парадигм и стилисти­ческих шаблонов романтической поэмы (повести), "скрещенных" с сенти­ментальными образцами, знакомыми нам по дневнику Анны Керн. Главные черты романтического казака - благородство и простодушие. Это "чистый”, “милый” “сын природы" со всеми вытекающими последствиями. Героиня в рамках сюжета выполняет роль "спасительницы", которая пользуется его безусловной доверенностью, предостерегает от неверных шагов. Я-героиня показана как бы глазами простодушного героя, который сквозь внешнюю мишуру проникает в ее душу. В поле его взгляда автор дневника получает право сконструировать собственный идеальный образ. Его словами (в главе "Первые впечатления") она характеризует себя (Я-героиню) следующим образом: "...вы стали со мной говорить и так пылко, искренно, так чувстви­тельно, так умно, что я подумал: "Так молода, а как разумна: какая дове­ренность, какая искренность..." (91). Во всех сценах, где рассказывается об истории с казаком внутри "романной" ситуации, объективируя себя и создавая своеобразное алиби с помощью точки зрения "простодушного сына природы", Анета получает возможность говорить о себе позитивно, давать себе высокую самооценку, любоваться собой.

     Преодолевая контроль цензурирующего Ты, которое навязывает ей конвен­циональную роль "девушки на ярмарке невест", автор дневника пытается говорить о себе по-другому. Но, вероятно, ей трудно, нарушая патриархатные табу, говорить о себе прямо, и она прибегает к приему объективации Я, пре­вращая Я в Она в Я-персонаж, пользуясь литературными клише или чужим словом или вообще передоверяя самохарактеристики другому персонажу (как в случае с казаком). Такое самоостранение, во-первых, создает "эпическую дистанцию", с которой возможны более смелые самооценки (в том числе по­зитивные), а игра в литературность позволяет "прикрыться" чужим словом, снимая обвинения в нескромности (так как внутренний патриархатный цензор табуирует прямые нарушения "девичьей скромности").

     Исходя из вышесказанного ясно, что темы, связанные с жизнью тела или сексуальностью, полностью табурированы социумом и языком как неприлич­ные и невозможные.  Тело возникает в дневнике через мотив болезни или одежды. Прямое выражение телесных желаний не разрешено социокуль­турными конвенциями (может, быть у дворянской девушки для этого нет языка, а, если есть, то это не письменный язык). И это еще раз показывает, что степень свободы автора дневника очень относительная, что авторское Я дневника, это - локус, место столкновения дискурсов, которые предлагае ей/ему время.

     Однако в дневнике есть места, где можем видеть неструктурированный женский субъект, который "неопредмечен" через чужой дискурс. Это такие за­писи, где, пользуясь термином Юлии Кристевой, можем увидеть, как через тре­щины и разрывы символического порядка прорывается "семиотическое", до­вербальное. Как известно, по Кристевой, "говорящий субъект", "субъект в про­цессе" - двойственный и расщепленный, что проявляется в том,  что он одно­временно зависим от существующих практик дискурса (cимволического уровня) и в то же время оказывает сопротивление им.  Последнее, согласно Кристевой, обнаруживает себя в поэтическим языке, который есть вид семио­тической практики гетерогенности, множественности, вырывающеся на поверхность структурированной упорядоченности символического уровня через такие явления как повторы, аритикулирующие особенности интонации или ритма, не имеющие референции, глоссосалию - то есть через семиотические операции, эффекты, которые разрушают синтаксис, семантику, языковый порядок. [18]

     На мой взгляд, некоторые записи дневника Олениной могут быть интерпре­тированы как такие "прорывы" фенотекста в генотекст, если применить еще одну пару  кристевских терминов [19] . Например, иногда в тексте дневника появ­ляются ритмические повторы (обратим внимание и на знаки препинания - многоточия и скопления восклицительных и вопросительных знаков). "<Я > восхитила его и Гурко своею любезностью. Ого ого ого." (105);  "Граф приехал поздно, но тоже пел и оставался долго, очень долго... В. тоже пел и остался допоздна... Вот и все, вот и все, вот и все!"(121);  "не ищи, не найдешь; но кто же, кто же жил без надежды !!! (131).

     Особенно интересна одна из июньских записей 1829 года : "Тра ла ла ла, тра ла ла ла, тра ла ла ла, я презираю всех и вся. Ах, Боже мой, как весело на даче! Что за время, что за покой. Хоть весь день пой. Бог мой, какой... ты что... ах, не скажу... я пережила все, и теперь в сердечной или с сердечной пустоты пою, шалю, свищю, и все на ю с одним исключением - только люблю нет, я к сему слову прилагаю отрицательную частичку не, и выходит все прекрасно. Не люблю. Прекрасно, прекрасно... Чу, едет кто-то, не к нам ли? Нет, к нам некому быть, любимцы и любители все разъехались по местам, по морям, по буграм, по долам, по горам, по лесам, по садам, ай люли, люли, ай лелешеньки мои... смотрю и ничего не вижу, слушаю и ничего не слышу..." (123).

     Для приведенной записи характерны музыкальные повторы, внутренние рифмы, песенный ритм, "бессмысленная" фиксация того, что происходит во вне и внутри себя , никаких усилий придать этому потоку вид непротиворечивого сообщения, имеющего какую-то цель и смысл, ассонансы (перелив открытых "а", "о" и "влажных" "ю". [20]

      В этой фразе "информация" - в музыкальном звучании, в ритме, понима­емом по Кристевой как "параметры желающего тела, то есть чувственные, эмоциональные, инстинктивные, несемантизированные доминанты речи, предшествующие всякому смыслу" [21] . Но надо за­метить, что подобные "прорывы" в дневнике Олениной встречаются не часто.

     Таким образом, можно сделать вывод, что и в дневнике Олениной, как и в журнале Керн, образ Я  (как и образ Ты) не является цельным и осознанным. Но именно непоследовательность, нецельность, противоречивость Я и Ты женско­го дневника, отношения солидарности/вражды между ними, балансирование на грани открытости/закрытости, секретности/публичности, - все это превращает процесс писания дневника не в самоописание, а в самописание, сотворение се­бя, попытку создания собственной идентичности, в процесс, у которого нет результата, но который, пока он длится, позволяет женщине - быть.



[1] Felicity A Nussbaum,”Toward Conceptualizing Diary”, in  James Olney (ed.), Studies in Autobiography (Oxford University Press, 1988), p. 128.

[2] В. Н. Шикин, "Дневник", в: Литературный энциклопедический словарь (М.: Советская энциклопедия, 1987), с. 98.

[3] М. М. Бахтин, Эстетика словесного творчества (М.: Искусство, 1979), с. 16.

[4] Domna C. Stanton, “Autogynography: Is the Subject Different?”, in Domna C. Stanton (ed., The Female Autograph: Theory and Practice of Autobiography from the Tenth to the Twentieth Century. (The University of Chicago Press, 1987), p. 13. Cм. также: Sidonie Smith, A Poetics of Women's Autobiography: Marginality and the fictions of Self-Representation (Indiana University Press, 1987), pp. 49-50.

[5] Рукопись, хранящаяся в Рукописном отделе Пушкинского Дома, впервые была издана в 1929 году под названием "Журнал отдохновения".  В данной статье текст цитируется по изданию: А. П. Керн, "Дневник для отдохновения", в: А. П .Керн (Маркова-Виноградская), Воспоминания. Дневники. Переписка (М.: Правда, 1989), сс. 129-246 с указанием страницы цитаты в тексте.

[6] Текст дневника был издан тиражом 200 экземпляров в 1936 году в Париже внучкой А. Олениной (в замужестве Адорно) О. Н. Оом. В данной статье текст цитируется по изданию: А. А. Оленина, Дневник. Воспоминания (Спб: Гуманитарное агенство "Академический проект", 1999) с указанием страницы цитаты в тексте. Редакторы и составители этой книги  (Л. Г. Агамалян, В. М. Файбисович, Н. А. Казакова) исправили, сверившись с рукописью А. Олениной, ошибки, неточности и искажения предшествующего издания. Текст Дневника публикуется ими с сохранением основных особенностей орфографии и пунктуации оригинала.

[7] В России начала XIX века были очень популярны "Кларисса" Ричардсона, "Новая Элоиза" Руссо, "Страдания молодого Вертера" Гете, романы Лоренса Стерна, Жермены де Сталь. См.: Н. Д. Кочеткова, Литература русского сентиментализма (Спб.: Наука, 1994), сс. 156-186.

[8] Готовые формулы для выражения чувств давал не только чужой текст, но и французкий язык сам по себе. "Степень автоматизации французского языка, языка зрелой культуры, выработавшей всеобъемлющий кодекс поведения, была очень велика. Французское языковое поведение давало набор клише, готовых к механическому воспроизведению" (И. А. Паперно, О двуязычной переписке пушкинской эпохи, в: Труды по русской и славянской филологии, XXIV. Литературоведение, вып. 358  (Тарту, 1975), сс.148-156, см. также: Ю.М. Лотман, "Русская литература на французском языке", в Ю. М.Лотман, Избранные статьи в 3-х тт., т. 2 (Таллинн: Александра, 1992), сс. 350-368.

[9] Е.Ф. Фрич, Начало пути Л. Н. Толстого и документальная автобиографическая проза конца XVIII -  первой половины XIX века  (Автореф. дис... канд. фил. наук. М., 1976), с. 8

[10] См.: Luce Irigaray, Das Geschlecht, das nicht eins ist (Berlin: Merve Verlag, 1979), p. 140.

[11] Irigaray, Das Geschlecht, das nicht eins ist, p. 140.

[12] Aборт или любые иные попытки избавится от плода в русской церковной традиции считались безусловно тяжким грехом и наказывались длительной эпитимьей (см. Н. Л. Пушкарева, Частная жизнь русской женщины: невеста, любовница, жена (X - начало XIX в), (М.: Ладомир, 1997), с. 115). Не только церковь, но и врачи и общественное мнение в XIX веке рассматривали желание женщины прервать наступившую беременность как безусловно аморальное (см.: И.С. Кон, Сексуальная культура в России: Клубничка на березке (М.: О.Г.И., 1997), сс. 53-54). Конечно, и в сознании самой Анны Керн происходит сильная борьба "чувства" и "долга", и с утверждениями (самоубеждениями), что ее желание совсем не грешно, на страницах дневника соседствует покаянная молитва: "Боже, прости мне сей невольный ропот, ты, видящий все тайники души моей, прости мне еще раз за всякую мысль, всякое слово, вырвавшееся у меня от непереносимой муки..."(177).

[13] Suzanne L.Bunkers, “Midwestern Diaries and Juornals: What Women Were (Not) Saying in the Late 1800s”,. in: James Olney (ed.), Studies in Autobiography (Oxford University Press, 1988), p. 199.

[14] Заметим, что в женской прозе первой половины XIX века именно тетушка выполняла роль суррогатной матери героини, была персонажем, который обучал свою протеже социокультурным нормам и патриархатным стереотипам и осуществлял функцию контроля. См. об этом: Ирина Савкина, Провинциалки русской литературы (женская проза 30-40-х годов XIX века (Verlag F. K. Göpfert, 1998), сс. 197-199.

[15] Stuart Sherman, Telling Time: Clocks, Diaries and English Diurnal Form, 1660-1785 (The University of Chicago Press, 1996), p. 254.

[16] М. М. Бахтин, Эстетика словесного творчества, с. 31.

[17] См.: Susan Stanford Friedman, “Women's Autobiographical Selves: Theory and Practice”, in Shari Benstock (ed.),The Private Self: Theory and Practice of Women's Autobiographical Writings. (Routleage, 1988), p. 40.

[18] Julia Kristeva, Die Revolution der poetischen Sprache, (Frankfurt am Main: Suhrkamp Verlag, 1978), pp. 35-42.

[19] Julia Kristeva, Die Revolution der poetischen Sprache, pp. 94-97.

[20] "Я без ума от тройственных созвучий и влажных рифм - как например на ю " (М. Ю.Лермонтов "Сказка для детей").

[21] Ирина Жеребкина; Cергей Жеребкин, Метафизика как жанр (Киев: ЦГО Нан Украины, 1996), с. 82.

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Я и ты в женском дневнике (дневники Анны Керн и Анны Олениной) iconУрок «Мы случайно сведены судьбою…» (тема любви в творчестве Шекспира и Пушкина)
Оформление гостиной: портреты А. С. Пушкина, В. Шекспира, Анны Керн, М. Глинки, дочери Анны Керн, Мери Фиттон; тексты произведений...

Я и ты в женском дневнике (дневники Анны Керн и Анны Олениной) icon«Душа ее в поєзии жива, волшебно и величественно слово…» Творчество Анны Андреевны Ахматовой
Цели урока: ознакомить учащихся с жизнью и творчеством Анны Ахматовой; показать, как отражались этапы жизненного пути А. Ахматовой...

Я и ты в женском дневнике (дневники Анны Керн и Анны Олениной) iconПрограмма тура: 1 день
Латвии,творение великого зодчего Ф. Б. Растрелли. Знакомство с городом Елгава – бывшей столицей Курляндского герцогства, где Вы также...

Я и ты в женском дневнике (дневники Анны Керн и Анны Олениной) iconКурсовая работа по теме: Творчество Анны
России возникла и сложилась, может быть, самая значительная во всей мировой литературе нового времени "женская" поэзия поэзия Анны...

Я и ты в женском дневнике (дневники Анны Керн и Анны Олениной) iconПсихологическая глубина и противоречивость образа Анны Карениной...
Помочь учащимся раскрыть образ Анны Карениной и глубже понять его значение, исследовать мастерство автора в его создании; развивать...

Я и ты в женском дневнике (дневники Анны Керн и Анны Олениной) iconМастыкаш Анны Группа тм 13б Жизнь-утопия

Я и ты в женском дневнике (дневники Анны Керн и Анны Олениной) iconКурсоваяпо теме: Творчество Анны Ахматовой. Художественное cвоеобразие любовной лирики. Работу

Я и ты в женском дневнике (дневники Анны Керн и Анны Олениной) iconТезисы работа Дюндиковой Анны, ученицы 6 класса дош I-III ступеней...
Работа Дюндиковой Анны, ученицы 6 класса дош I-III ступеней №20, г. Донецка «Изучение параметров космического мусора, повредившего...

Я и ты в женском дневнике (дневники Анны Керн и Анны Олениной) iconЧерватюк Анны Михайловны Візитна картка
Освіта: Бердянський Державний Педагогічний Університет «вчитель початкових класів»

Я и ты в женском дневнике (дневники Анны Керн и Анны Олениной) icon© Почтенный Дхаммавирантха Ньяка Махатхера
Перевод Алексея Титова, под редакцией Анны Павловой и Валерия Павлова. Екатеринбург, 2000

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница


<