А. М. Дерибас Сборник статей и публикаций




НазваниеА. М. Дерибас Сборник статей и публикаций
страница10/15
Дата публикации27.02.2013
Размер2.57 Mb.
ТипСборник статей
uchebilka.ru > Литература > Сборник статей
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15
Часть переводов из этого альбома вошли в книгу стихов Рильке, изданную "Омфалосом" в 1919 г.
Литературно-Артистическое Общество, в деятельности которого Александр Биск принимает самое активное участие, как и раньше, является центром литературной жизни города. Но с 1914 по 1917 г. из-за военной службы он не посещал Литературку.

После Октябрьской революции, когда в Одессу приезжают московские и петербургские писатели, журналисты, актеры, вечера Литературного общества становятся одним из наиболее притягательных и значимых из всего, что происходит в культурной жизни города.

С конца 1917 до 1920 гг. внутри Лит-Арт Общества существует литературный кружок "Среда", который группа членов Лит-Арт Общества организовала для узкого круга (не более 40 человек), каждый из которых имел право ввести на собрание только двух гостей. Членами "Среды"могли быть только литераторы (в то время в самом Обществе преобладали адвокаты, инженеры, доктора). На "Средах" выступали М.Волошин, А.Толстой, Л.Гроссман и другие.

По воспоминаниям Биска: "[..].мы особенно чутко относились к молодым, все они были полноправными членами "Среды". Из нашего кружка вышли на широкую литературную улицу Эдуард Багрицкий, Юрий Олеша, Валентин Катаев, Адалис, Анатолий Фиолетов, который умер совсем молодым. Мы работали с ними, выслушивали их первые ве-щи..." 21 Достаточно иронично отзывается об этом юмористическая газета "Перо в спину": "Поэты Багрицкий и Катаев в ближайшую "Среду" покажут приемы французской борьбы. Арбитр А.Биск"22.

Еще одним местом встреч писателей был дом сенатора Генриха Фадеевича Блюменфельда. Именно там на одном из вечеров прозвучала "Юмористическая азбука молодого поэта Шполянского"23 (Дон Аминадо), где о А.Биске сказано следующее:

Бегемот у речки бродит

Биск все в мире переводит 24.

И вот выходит первая книга переводов Биска:
Райнер-Марiя Рильке. Собранiе стиховъ.-[Од], Омфалосъ, 1919. - 93 с. В переводъ Александра Биска. ( Предисловие переводчика, обложка художника Бориса Гроссера)
(Это издание описано в Литературной энциклопедии, 1935, в статье о Р.М. Рильке: "Собрание стихов, перев. Александра Биска, Одесса, 1919"25; с искажением названия в Краткой литературной энциклопедии, 1971: "Собр. стихотворений. Пер. А.Биска, [О.], 1919."26 ; упоминается без места издания в книге Р.М. Рильке "Новые стихотворения", вышедшей в серии "Литературные памятники" в 1977 г. (см.1).

Выбор издательства можно объяснить как тем, что А.Биск был хорошо знаком с Яковом Германовичем Натансоном (издателем "Одесских Новостей", членом Лит-Арт общества), который, по мнению исследователей, был одним издателем, а также финансировал "Омфалос", так и знакомством автора с Л.Гроссманом (две книги которого вышли в издательстве в конце 1918 и начале 1919 гг.), и теми молодыми поэтами, которые были близки к издательству (Фиолетов, Багрицкий).

Одна из книг Гроссмана - "Портрет Манон Леско" - вышла с иллюстрациями Бориса Гроссера. Этот же художник оформил и книгу Биска; рисунок, помещенный на обложке, воспроизводил "заставку работы Walter Tiemann, взятую из книги: Rainer Maria Rilke. "Das Stunden-Buch", Insel-Verlag (Leipzig) im Jahre 1907"27. Б.Гроссер эмигрировал, позднее жил в Париже. Несколько лет назад в Публичную библиотеку Одессы попали две книги, оформленные им: "Я.Цвибак. Старый Париж"[1926-28], и того же автора "Монмартр", 1927 года издания.

Книга переводов из Рильке вышла между маем и августом 1919 г. Предисловие автора датировано мартом 1919 г.

По датировке С.З.Лущика книга вышла не позднее 28 сентября 1919 28, но эта дата ошибочна. Уточнить ее можно по смене власти в Одессе. Добровольческая армия заняла Одессу 23 августа 1919 года, а издание было осуществлено еще при советской власти. Об этом свидетельствуют воспоминания А.Биска: "[...] мне пришлось изведать прелестей советского режима. Я был арестован в качестве заложника.[...] Я пошел вместо моего отца.[...]

Просидел я, впрочем, недолго, всего 3 дня. В это время печаталась моя Книга из Рильке. По гениальнейшему совету Изы Кремер, моя жена забрала из типографии первый экземпляр моей книги и пробралась с ним к самому председателю ч-к (чтобы доказать, что я не буржуй) Калиненко. Меня в конце концов освободили, но секретарь ч.к., товарищ Веньямин, нежный юноша с голубыми глазами (говорили, что он собственноручно расстреливает людей), потребовал взамен освобождения мою книгу с надписью. - И первая книга Рильке вышла в свет с посвящением: Товарищу Веньямину на добрую память. Александр Биск" 29.

В книге три раздела: "Мне на праздник", "Книга часов", "Новые стихи". А.Биск оговаривает в предисловии: "... стихи Рильке расположены мной в хронологическом порядке, и, соответственно трем ясно выраженным периодам его творчества, разбиты на три отдела, для оглавления которых я взял названия наиболее типичных для данного периода книг"30.

Часть переводов из альбома, упоминавшегося выше, вошли в книгу, из них три стихотворения: "В старом доме", "Ты так велик, что, рядом я с тобой", "Молитва девушек к Марии. III" - были опубликованы ранее, остальные напечатаны впервые31.

Как и в первой книге, автор отмечает ранее опубликованные переводы: "Переводы, отмъченные въ оглавленiи звъздочкой, напечатаны въ разное время въ "Русской Мысли", "Журналъ для всъхъ", альманахъ "Солнечный Путь" и др. сборникахъ, журналахъ и газетахъ. Остальные 35 стихотворенiй печатаются впервые"32.

На 93 странице сообщение о имеющейся в продаже книге "Разсыпанное ожерелье" и подготовке книги "Стефанъ Георге. Годъ души. Лирика въ переводъ Александра Биска". В следующих изданиях "Омфалоса" среди перечня книг, которые готовились к печати, также указано: "Райнер Мария Рильке. Песнь о любви и смерти корнета Кристофера Рильке. (Переводчик - Александр Биск)".

Но вторая книга Биска стала последней, изданной на Родине. В январе 1920 года Биск эмигрировал вместе с женой и маленьким сыном Анатолием, родившимся в 1919 г.

О его жизни в 30-е годы известно немного. В начале второй мировой войны он находился в Бельгии, сын его стал участником французского Сопротивления. После войны Биск живет во Франции, США.

А.Биск в 1940-50-е гг. пишет ряд воспоминаний: "Одесская Литературка", “Русский Париж 1906-1908 гг.", "Константин Бальмонт", с которыми выступает в русских организациях, активно печатается в зарубежной русской прессе.

Как и раньше, он продолжает работу над переводами Рильке. В Париже выходит его третья книга: Александр Биск. Избранное из Райнера Марии Рильке. Издание второе, значительно дополненное. Париж. - 166 с. Год издания не указан, но предисловие датировано "1957, Нью-Йорк"33 (В следующей книге Биска "Чужое и свое " указан год издания третьей книги - 1959). В предисловии Биск использует свою статью "Рильке и Россия", написанную годом ранее.

Книга посвящена Алену Боске (сыну Биска, ставшему известным французским поэтом). Она состоит из следующих разделов: "Ранние стихи", "Мне на праздник", "Книга Образов", "Книга Часов", "Новые стихи", "Из "Записок Мальте Лауриде Бригге", "Жизнь Марии", "Сонеты к Орфею".

В конце оглавления вновь типичное для книг Биска примечание: "Стихи, отмеченные * напечатаны в разное время в "Русской Мысли" (Москва), "Журнале для всех" (С.Петербург), альманахе "Солнечный путь", "Новом журнале" (Нью Иорк), сборнике "Четырнадцать" (Нью Иорк), "Немецкие поэты по русски" (Insel-Verlag, Leipzig) в первом издании настоящей книги и др. сборниках, журналах и газетах. Остальные 72 перевода печатаются впервые"34.

Четвертая книга : А.Биск. Чужое и свое. Избранные стихи. 1903-1961. - Париж, без указания года.

На четвертой странице перечислены вышедшие ранее книги Биска, на пятой посвящение: "Моей жене". В книге два раздела: "Чужое" - переводы стихов Стефана Георге, Рихарда Демеля, Гуго фон Гофмансталя, Альфреда Момберта, Густава Фалька, Отто Юлиуса Бирнбаума, Жозе Марии де Эредия, Анри де Ренье, Стефана Малларме, Альфреда де Мюссе, Теофиля Готье, Велье-Греффина, Эмиля Верхарна, Жана Мореаса, Поля Жеральди.

В разделе "Свое" Биск использует названия частей из первой книги: "Образы" (большинство стихов новые, но сюда включены некоторые стихи из одноименной главы и главы "Париж") и "Mon reve familier", где нет ни одного стихотворения из одноименной главы первой книги. Следующие разделы называются "Стихи о любви" и ""Шуточные стихи".

Это книга была последней. Александр Акимович Биск умер в 1973 году.

В 1979 г. его сын передал часть архива отца (назван-ные выше книги, рукописи, фотографии) в Одесский литературный музей.

Издание Р.М.Рильке 1919 года и рукописная тетрадь 1912-15 годов - единственное, что сохранилось от одесского периода жизни А.Биска.

На обложке книги круглый оттиск штампа "ИЗДА-ТЕЛЬСТВО РУССКАЯ КУЛЬТУРА Константинопольское Отдъленiе".

На четвертой странице обложки оттиск прямоугольной печати:

Издательство "РУССКАЯ МЫСЛЬ"

^ EDITION ET LIBRAIRIE "ROUSSKAIA MISL"

[адрес неотчетливо]

Cоnstantinople

Очевидно, в Константинополе, куда вначале попала семья Биска, он приобрел свою же книгу, не сумев взять из Одессы достаточное количество экземпляров в эмиграцию.

О печальной судьбе своего архива А.Биск писал в воспоминаниях о Литературно-Артистическом обществе, с докладом о котором выступил в Париже в 1947 году.

Примечания
1. В 1913 году была издана "Книга часов" в переводах Ю.Анисимова и в 1914 г. "Жизнь Марии" в переводах В.Маккавейского. См: Райнер Мария Рильке. Новые стихотворения. М.:Наука, 1977 - С. 446. Там же отмечено: "Рильке переводили только поэты символистской периферии - В.Эльснер, А.Биск, Г.Забежинский и др. Отсюда и среднее, как правило, качество переводов, хотя у Биска бывали и отдельные удачи."- С. 445.

2. Первые две книги "Омфалоса" вышли в 1916 гг., в Петрограде, где "Омфалос" появился на свет. См: Лущик С.З. Книги издательства "Омфалос"// Пригласительный билет на 479 заседание секции книги Дома Ученых, сентябрь 1990. Одесса.

Деятельностью "Омфалоса" заинтересовались в середине 1970-х годов зарубежные и советские литературоведы:

Лущик. С.З. Библиофильское книгоиздательство "Омфалос" // Актуальные проблемы теории и истории библиофильства. (Тезисы докладов научно-практической конференции). - Л., 1982.

Его же - Книгоиздательство "Омфалос" // Книга: Исследования и материалы. Сборник 66. - М.,1993.

Тименчик Р.Д. Тынянов и "литературная культура" 1910-х годов // Тыняновский сборник.Третьи тыняновские чтения. - Рига,1988.

Эджертон В. Ю.Г.Оксман, М.И.Лопатто, Н.М.Бахтин и вопрос о книгоиздательстве "Омфалос" (переписка и встреча с М.И.Лопатто) // Пятые тыняновские чтения. Тезисы докладов и материалы для обсуждения. - Рига, 1990.

Чудакова М. Несколько цитат, библиографических заметок и мемуарная реплика на полях публикации В.Эджертона // Там же.

Интерес вначале вызвал пародийный сборник "Омфалитический Олимп" (Одесса,1918), одним из авторов которого был Николай Михайлович Бахтин, и книга Клементия Бутковского "Кавалерийские победы" /Петроград, 1917/, авторство которой долгое время приписывалось Ю.Г.Оксману. В действительности книга вышла осенью 1916 года, создателем литературной мистификации был молодой одесский художник и поэт Вениамин Бабаджан(1894-1920), один из основателей и издателей "Омфа-лоса".

3. Бабель И. Ликуя и содрогаясь. - Одесса: ВПТО"Киноцентр", 1992 - С. 8.

4. Одесское коммерческое имени Николая I училище. 1862-1912. - Одесса, 1912. - С. 73. - Академические списки.

5. Дон Аминадо. Поезд на третьем пути. - М.: Книга, 1991 - С. 64.

6. Биск А. Русский Париж. 1906-1098 г. Машинопись, 14 стр. С.8, ОГЛМ: "Я был совершенно вне политики, но в виду того, что моя сестра была эс-эркой, я читал сочиненное мной бравурное стихотворение "В борьбе обретешь ты право свое."

7. Там же. - С.3.

8. Рильке, Райнер-Мария. Собрание стихов. - Одесса: Омфалос, 1919. - С.5, ОГЛМ.

9. Биск А. Избранное из Райнера Мария Рильке. - 2-е изд., значительно доп. - Париж. [1959]. - С.9, ОГЛМ.

10. Биск А. Русский Париж.1906-1908 г. Машинопись, 14 стр.- С.8-9, ОГЛМ.

Стихи, о которых упоминает А.Биск, были опубликованы во втором номере журнала. См.: Сириус: Двухнедельный журнал искусства и литературы. -Париж, 1907. - N 2. - А.Биск "Бледная девушка...Солнце. Весна!"

11. Там же. - С.11-12.

12. Биск А. Разсыпанное ожерелье:Стихи.1903-1911.-СПб.:Издание М.И. Се-менова, 1912. - 88 с., ОГЛМ

13. Там же. - С.2.

14. Там же. - С. 87.

15. Биск А. "Одесская Литературка". Рукопись, Париж, 1947 [?], 39 стр - С.18.

16. Перо в спину. - 1919. - N 5. - С.3.

17. Перо в спину. - 1919. - N 13. - С.3.

18. Катаев В. Встреча // Эдуард Багрицкий в воспоминаниях современников. - М.,1973 - С.58.

19. ОГЛМ, НВ 3098.

20. Биск А. Избранное из Райнера Мария Рильке. - 2-е изд., значительно доп. - Париж, [1959]. - С.9.

21. Биск А. "Одесская литературка". Рукопись, Париж, 1947 [?] С.28.

22. Перо в спину. - 1919. - N 6. - С. 4.

23. Биск А. "Одесская Литературка". Рукопись, Париж, 1947 [?] - С. 31-32.

24. Там же - С. 32.

25. Литературная энциклопедия. - М.:ОГИЗ РСФСР, 1935. - Т.9. - С.[669-670].

26. Краткая литературная энциклопедия. - М.: Сов. энцикл., 1971. - Т.6. -

С. 289.

27. Рильке, Райнер-Мария. Собрание стихов. - Одесса: Омфалос,1919. - С. 92.

28. Лущик С.З. Книги издательства "Омфалос" // Пригласительный билет на 479 заседание секции книги Дома Ученых, сентябрь 1990. Одесса.

29. Биск А.. "Одесская литературка". Рукопись, Париж, 1947 [?)]- с. 30

30. Рильке, Райнер-Мария. Собрание стихов. - Одесса: Омфалос,1919. - С. 4.

31. А.Биск включил в книгу следующие переводы: "Есть ночи, чуждые искусу", "Pieta", "Лестница оранжереи", "Я тот, кто в иноческой рясе", "Дом нищего - как радостный алтарь", "В старом доме", "Господь, а вдруг умру - боюсь я", "Ты так велик, что, рядом я с тобой", "Вариант", "Молитва девушек к Марии. III". Многие из них были переделаны - поверх основного текста, написанного чернилами, карандашные исправления - опубликован именно исправленный текст.

32. Рильке, Райнер-Мария. Собрание стихов. - Одесса: Омфалос,1919. - С. 5.

33. Биск А. Избранное из Райнера Мария Рильке. - 2-е изд., значительно доп. - Париж, [1959] - С. 27.

34. Там же - С. [168].

А.БИСК

Одесская Литературка

(Одесское Литературно-Артистическое

Общество)
Единственный источник, где я мог бы почерпнуть кое-какие сведения - мои собственные старые бумаги, но... мое литературное имущество честно поделили между собой большевики в 1920 г. в Одессе и Гитлер в 1940 г. в Брюсселе.
Для того научного труда, который является предметом сегодняшнего сообщения, справочников не существует. Поэтому мне пришлось весь матерьял взять из моей собственной черепной коробки. Не взыщите поэтому, если кое какие даты я перепутаю.

Человек - животное эгоцентрическое, поэтому и я буду говорить не о том, что вообще было, а лишь о том, что я сам видел. Пусть это будет не историей, а матерьялом для истории Одесского Литературно-Артистического Общества. Я расскажу о том, чего я был вначале только зрителем, в чем позже сам принимал близкое участие. Придется мне говорить и о всяких пустяках, и вспомнить старые анекдоты, но вся жизнь состоит из пустяков, и, суммируя их, мы получим картину эпохи. Конечно, мы с вами не останемся в стенах одной лишь Литературки, а выйдем и на Дерибасовскую, посидим у Робина1, поедем на Фонтан и пойдем в гости к старым друзьям: нельзя говорить об Одесской Литературке, не упоминая об Одессе.

Осенью 1091 г. я надел тужурку Киевского Политехнического Института и, с тех пор, в течении нескольких лет появлялся в Одессе только во время каникул: летом, на Рождество и на Пасху. Я только недавно стал писать стихи и скоро вошел в Одессе в кружок бунтарской молодежи, куда уже проникли первые веяния русского модернизма. Нас было немного: в то время каждому полагалось быть раньше всего С.Д. или С.Р.2 В кружке я познакомился с учеником Художественного Училища [ мы их называли рисовальщиками] Камышниковым3. Это был высокий, худой юноша, он еще не был таким красивым, как сегодня. Он писал картины и даже стихи, я все их еще помню, хоть это было лет 45 назад. Стихи были об испанской бане, но в них была и гражданская скорбь.

Вот они:
Там, на грани Альмосадо

Блещут баней минареты;

Я, набросив венсерадо,

Как гидальго шел одетый.

Снял высокие штиблеты,

И с ноги повязку донны,

На каррар огнем согретый,

Я улегся упоенный.
Я купался. Мрамор алый,

Нежил тело, и, усталый,

Я подумал: те, что где-то

В царстве тьмы, где ждут просвета,

Те на мрамор нежный, алый,

Ведь не лягут никогда.
И, надев свои штиблеты,

Я ушел из Альмосадо,

И в лучах туманной Леты

Гаснул бледный венсерадо.
Стихи эти были написаны Камышниковым на пари, в соревновании с известным поэтом Дмитрием Цензором4, причем сам Цензор признал, что стихи Камышникова лучше. Я, с моей стороны, жалею, что Камышников оказался на Парнасе не жрецом, а только заезжим гостем.

В кружке я нашел Оскара Картожинского, Александра Красникова, была у нас и актриса Зина Гирдон, пропагандировавшая стихи Мирры Лохвицкой5. Одна из книжек Лох-вицкой вышла, как раз, из печати, и, чтобы Вам дать почувствовать аромат той эпохи, я приведу отзыв об этой книге критика "Русского богатства". Он писал, что стихи Лохвицкой - это поэзия скотного двора. Отзыв "Русского богатства" не только отражал мнение среднего интеллигента, но, в свою очередь, был и обязательным руководством для него. Сегодня стихи Лохвицкой считаются чуть ли не классическими; вы поймете поэтому, среди какого свиста маленький кружок должен был отстаивать свои вкусы. Собирались мы то в Пале-Рояле, кажется у Печесскаго, то в заброшенной даче на Ланжероне, где, при мерцании свечки, читали друг другу свои произведения, за которые получили от сторонней публики презрительную кличку "декаденты".

Здесь я впервые узнал о существовании Литературно-Артистического Общества, где устраивались рефераты с прениями. Я решил пойти туда, но это было не так просто, т.к. по распоряжению административных властей, вход студентам в Литературку был воспрещен. Мое студенческое самолюбие было уязвлено, но пришлось покориться и... надеть штатское платье.

Литературка помещалась тогда в особняке, в одном из самых поэтических уголков Одессы: на том коротком отрезке Ланжероновской улицы, который находится между Думской площадью и обрывом над портом. В тот вечер реферат читал человек небольшого роста, жгучий брюнет, в очках, приехавший только что из Италии. Говорил он очень увлекательно, с необыкновенным жаром, сильно жестикулируя, не помню уж на какую тему. Мне сказали, что это - молодой журналист по псевдониму Altalena6. После него выступали оппоненты. Один из них был Элиасберг, будущий журналист Горский7. Все, что говорил Altalena, он назвал "детским лепетом". Весьма характерно для литературных нравов того времени. Оппонентов было много, и Altalena в заключительной речи весьма сдержанно, умно и подробно отвечал каждому из них; об Элиасберге в своем ответе он даже не упомянул. Признаюсь, это корректное или презрительное молчание в ответ на не-парламентские выпады произвело на меня сильное впечатление. Altalena стал вскоре любимцем одесской публики в качестве фельетониста "Одесских новостей". Вскоре я узнал и его настоящее имя: Владимир Жаботинский. Время было подлое, подцензурное, писать на общественные темы не приходилось. Помню фельетон Altalena о воротничках Мей и Эдлих. Были тогда такие бумажные воротнички. Altalena говорил, что когда он видит их на бедном студенте, он в своей душе благодарен и студенту, и Мею, и Эдлиху, но когда их надевает франт с претензией на элегантность, это становится нестерпимым.

В другом игривом фельетоне он рассказывает, как барышня, собираясь со студентом на Фонтан, переодевается, и когда мать спрашивает ее, для чего она меняет блузку, она отвечает: "Ах, мама, не могу же я ехать кататься со студентом в кофточке, которая расстегивается сзади. Это невежливо". Этот фельетон Жаботинский позже включил полностью в свой роман "Пятеро".

Все знают, что Жаботинский писал стихи, у него есть прекрасные переводы из Эдгара По. Я рад привести здесь неизвестное четырехстишие Жаботинского. Наборщик "Одес-ских новостей" Слопак справлял свою свадьбу и пригласил всех сотрудников. Корифеи, конечно, не явились, но послали, как полагается, поздравительные телеграммы. Жаботинский телеграфировал:
Не имею сюртука,

Был бы я не к месту.

Поздравляю Слопака

И его невесту.
По этому же поводу журналисты Вознесенский и Абельсон прислали следующую телеграмму:
Вознесенский с Абельсоном

Поздравляют унисоном

Слопака с его женой.

Борух ату Аденой8.
Второй реферат, на котором я присутствовал, был посвящен творчеству никому еще тогда неизвестного венского писателя Петера Альтенберга9. Имя Альтенберга привез в Одессу Оскар Картажинский, alias Оскар Норвежский. Петер Альтенберг писал миниатюры о любви и о настроениях, поэтому понятно, что прочитанные произведения вызвали бурю протестов. Картажинского поддержал его товарищ Александр Красников, который в защиту своих положений, привел отзывы чуть ли не двадцати немецких критиков, имен которых никто никогда не слыхал ни до, ни, вероятно, после этого. Все это, конечно, делалось pour e'pater le bourgeois10.

Здесь же произошла незабываемая сцена. Возражая одному из оппонентов, Картажинский произнес имя Бебель. В ту же секунду председатель собрания, товарищ прокурора Ненарокумов зазвонил в колокольчик, вскочил с места и громогласно произнес: "Я прошу вас не касаться вопросов, которые, согласно уставу не подлежат обсуждению в нашем Обществе." Я абсолютно ручаюсь за точность этой фразы; целая книга не может сказать более этого о первом пятилетии текущего века.

Тов.прок. Ненарокумов тем не менее заигрывал с левой общественностью, что уже видно из того, что он был членом Правления Литературки. Конечно, звание его не возбуждало к нему больших симпатий. Под Новый, кажется, 1905-ый год, русская интеллигенция устроила встречу в частном доме на улице Гоголя, тогда еще Надеждинской. Пили за "Кон", "Кон" - слово Конституция не смели произносить полностью. Вдруг подают карточку: "Тов.прок. Ненарокумов просит принять." Все переполошились, но Ненарокумов произнес весьма левую речь и уверял интеллигенцию в своей преданности. Все это резко изменилось в реакцию 1906-го и следующих годов, когда этот тов.прок. принимал деятельное участие в искоренении крамолы.

На поэтическом горизонте Одессы светила тогда звезда Дмитрия Цензора, стихи его регулярно появлялись в Од.Нов. Это был талантливый поэт, который нутром почувствовал дух эпохи. Я говорю "нутром", потому что об его умственных качествах мы были другого мнения. Когда во время винта11 нужно было ругнуть партнера, мы говорили ему: "Глуп, как Цензор", ходили также слухи, что лучше всего он пишет стихи между борщом и мясом.

В "Одесском Листке" царил Дорошевич12, который писал фельетоны "за день". У Робина была сочинена загадка: какая разница между Дорошевичем и проституткой? Ответ: проститутка получает за ночь, а Дорошевич за день.

Дорошевич был остроумным человеком. Вот одно из его mots13: всем в Одессе было известно, что богач Маразли14 ухаживает за m-me Кич, кот. звали Тамара. Дорошевич по этому поводу сказал:
Маразли кичится

а Тамара злится

(а та - маразлится)
В это время Корней Чуковский15 тоже еще был в Одессе. Он был высокого роста и злой. Какой-то поэт написал про него:
Чуковский Корней

Роста хваленного;

В два раза длинней

Столба телефонного.
Чуковский печатал в Новостях поэму "Современный Евгений Онегин". Там описывалась и Литературка. Помню, к сожалению, только 2 строчки:
И Цензор, дерзостный поэт,

Украдкой тянется в буфет.
Это был период, когда журналист Сиг вел беспощадную кампанию против бессарабского черносотенца Крушевана. Чуковский в одном месте говорит о будущем мире и согласии на земле и кончает:
Со львом уляжется баран,

И с Сигом ляжет Крушеван.
В 1903 г. я напечатал свои первые стихи в киевском журнале "Юго-Западная Неделя". Журнал этот издавался прис. поверенным Муромцевым, братом будущего председателя I-ой госуд. Думы. Тираж этого журнала был по меньшей мере 100 экземпляров, из которых добрая половина оставалась непроданной. Имея за собой столь прочное начинание, я решил, что мне пора попытаться попасть в "Од.Нов", что являлось моей заветной мечтой. Редактором "Од.Нов" был Израиль Моисеевич Хейфец16. Молодежь боялась его, как огня. Хейфец был строг и сух, и не любил много разговаривать. "Что, стихи? Посмотрю. До свидания." Рукопожатие, и вам оставалось только уйти. К моему удивлению, стихи были немедленно напечатаны и с тех пор регулярно появлялись в субботних иллюстрированных приложениях. В то же приблизительно время начала печататься в "Од.Нов" и молодая поэтесса - Иза Кремер17. Я помню одну из ее первых вещей, кажется, перевод с польского:
У Богуша в комнате - Анки портрет,

У Анки - портрет Станислава.

Для Богуша в Анке - все счастье, весь свет,

Другому же Анка - забава.

Но Анка слепа и не знает, о нет,

Что рядом - любовь и отрава.

У Богуша в комнате Анки портрет,

У Анки - портрет Станислава.
Господа, оцените все эти матерьялы. Вы их не найдете ни в какой книге.

Одесские барышни с трепетом ожидали субботнего номера, стихи входили в моду. Все декламировали:
Она пришла, такая смелая,

Она легла со мною рядом.
Модернизм победно входил в русскую литературу. Взамен Надсона и Апухтина на столе появилось "Будем как Солнце" Бальмонта. Блока еще не было, но молодежь начинала читать Брюсова, а по дороге к будущему Санину18 читатели останавливались у Homo sapiens Пшебышевского19. - Просто непостижимо сегодня, до чего этот подражатель Достоевскому заполонил умы молодежи. Имена героев, Фалька и Изы, произносились всюду. Иза Кремер отсюда и взяла себе сценическое имя. Настоящее ее имя - Лия, что, по моему мнению, звучит никак не хуже.

Литературка помещалась уже тогда на Садовой улице. Конечно, и там состоялся реферат о Homo sapiens - прехорошенькой курсистки Шишковской. После реферата, как обычно, состоялись прения. Один из оппонентов, поднявшись на кафедру, заявил: "К сожалению, я только что пришел и реферата не слышал. Homo sapiens я тоже не читал." Тем не менее он стал говорить, и говорил блестяще. Это был присяжный оратор Литературки еврейский писатель

Гершон бен Гершон, в миру Григорий Григорьевич Лившиц20. Не было четверга, на котором бы он не выступал. Он мог говорить о чем угодно, и всегда интересно. Конечно, он был против модернистических течений и однажды в ответ на упрек в своей отсталости возразил: Но, Господа, ведь книги - не яйца, которые надо подавать каждый на стол день свежие. Известный конферансье Алексеев, Алеша Лившиц - его сын.

С 1906 до 1911 г. я жил за границей, большей частью в Париже. Я продолжал печататься в "Од.Нов.", но связь с Литературкой была прервана. В Одессе всходили новые звезды, молодые друзья превращались в серьезных литераторов. Будущий литературовед, Леонид Гроссман21, уже читал запоем, переводил французских поэтов и, наряду с этим, воспевал дачу Вальтуха22, место наших летних встреч, где рождалось столько литературных споров, чаяний и надежд.

Когда, осенью 1911 г. я вернулся в Одессу, я застал многих старых друзей на новых местах. Камышников был уже редактором молодой газеты "Южная Мысль". Я стал писать в этой газете, конечно на литературные темы. Журналистом, т.е. человеком, который может писать сколько угодно на любую тему, в особенности на такую, о которой он не имеет ни малейшего понятия, я никогда не был. Впрочем, должен оговориться, бывали и такие случаи. Однажды, в 2 ч. дня мне звонят из редакции: завтра - юбилей Случевского, надо немедленно доставить статью. На 4 ч. у меня был назначен в Литературке покер. Партия в покер была для меня милее всех Случевских. Времени для справок не было. Случевский - поэт второстепенный, я знал наизусть только одно его стихотворение "Смертная казнь в Женеве", да, пожалуй, то, что наши символисты считают его одним из своих предтечей. Стихи, действительно, вполне декадентские. Короче говоря, я написал целый подвал, послал его в редакцию, и на покер не опоздал.

В "Южной Мысли" начал писать талантливый фельетонист в стихах, Эмиль Кроткий24. Имя его я недавно встречал в советских журналах. О Кротком, немного грешившим многословием, всем знакомый Незнакомец25, фельетонист Одесских Новостей, говорил, что он Кроток, но не Краток.

Издателем "Од.Нов." был в то время Яков Григорьевич Натансон26. Когда-то он был бедным студентом, затем женился на бгатой помещице, стал носить ассирийскую бородку, завел прекрасный автомобиль и купил издательство "Од.Новостей". Коммерсантом он был неважным, дела пошли плохо, пришлось продать и автомобиль. О нем говорили, что Од.Нов. поставили его на ноги, потому что раньше он ездил в автомобиле, а затем стал ходить пешком.

Редактором Одесского Листка был Сергей Федорович Штерн, теперешний председатель Одесского землячества в Париже. В Литературке я встречал его редко, б. может, потому, что председателем Литературки был редактор "Од. Новостей" Израиль Моисеевич Хейфец. Но Хейфец был умным деловым человеком, который знал, что надо всех удовлетворить. Поэтому бланки, билеты, программы Литературки заказывались в типографии Одесского Листка, а не Одесских Новостей. Хейфец, помимо прочего, был выдающимся театральным рецензентом. Рецензии его, подписанные Старый Театрал надолго оставались в памяти одесситов. Он настолько строго относился к своим обязанностям, что не хотел знакомиться с артистами, чтобы быть в своих писаниях независимым от личных впечатлений. В доме его я встречал многих служителей искусства, но не могу вспомнить среди них ни одного драматического артиста.

Иза Кремер была к тому времени примадонной одесской оперы и женой Израиля Моисеевича. Сам Хейфец, когда-то страшный редактор, стал моим партнером по открытому винту. По вечерам к Хейфецу часто приходил Линский27, который, кроме художественных способностей обладал и специальным талантом - умением артистически разыгрывать людей по телефону. Иза Кремер усердно помогала ему в этом; не знаю, кто из них был талантливее на этом поприще, впрочем умели они разыграть и друг друга. Однажды Линский принес Изе в день рождения какую-то статуэтку и заявил: Я знаю, Иза, что ты любишь Копенгаген. Так вот, я тебе принес не Копенгаген.

Как я сказал, Израиль Моисеевич Хейфец был уже тогда председателем Литературки и оставался на этом посту до 1920 г., т.е. до самой эвакуации. Исаак Абрамович Хмельницкий28 был товарищем председателя и председателем литературной секции, в которую мне предложено было вступить. Скоро я стал секретарем этой секции. Мы работали очень усердно. Доклады устраивались еженедельно. Членом Литературной Секции был, между прочим, Семен Юшкевич29, которого в то время, к сожалению, уже не удовлетворял сочный реализм его прежних произведений. Он начал пускаться в туманную символику. В литературной секции работал и Горский, о котором я уже говорил. В эпоху революции он много писал против большевиков. Они и расстреляли его одним из первых в 1920 г.

Кроме лекций, Литературка устраивала регулярно музыкальные вечера, а также чтения стихов. Я старался пропагандировать новые стихи; в частности, заставлял очаровательную артистку Женю Никитину читать при каждом случае стихи Анны Ахматовой. Ахматова от этого не много выиграла, но публика не взыскательна, когда на эстраде появляется красивая женщина.

Артисты всех театров обыкновенно приходили после спектаклей в Литературку ужинать. Мы засиживались до утра, Литературка стала для нас вторым домом. Частенько в 5 ч. утра я провожал Яшу Южного на телеграф: после бессонной тоски он отправлял влюбленные телеграммы своей будущей жене московской артистке Аренцвари. 20 лет спустя, когда "Синяя птица" давала гастроли в Брюсселе и я принимал у себя Южного с женой, я напомнил Аренцвари, что в каком-то году я был свидетелем начала ее романа с Южным. Когда гости ушли, я получил от моей жены суровейший нагоняй за эти упражнения по женской хронологии.

В 1911 г. в Петербурге вышла моя первая книга стихов, которую я усердно раздавал моим приятельницам; Иза Кремер написала по этому поводу на меня эпиграмму:
Чтоб с вами завести интрижку,

Дарю на память эту книжку.
Жизнь в Одессе кипела - театры процветали, публика была блестящая. В антрактах радовали глаз одесситки par excellence30: M-m Куссис, Женя Никитина, пианистка Швейцер-Конельская.

Я рад видеть среди присутствующих Далматова, который в 12-ом году доставил нам столько наслаждения своими гастролями.

Не могу пропустить и имени Уточкина31. Как известно, он сильно заикался; вместе с тем, он очаровательно рассказывал анекдоты. У его брата был роман с шансонетной певицей Бергони, так называемой "королевой бриллиантов". Сережа Уточкин говорил о себе: "Мне не п-плохо, у меня брат к-ороль брильянтов."

В одно хмурое декбрьское утро встречаю как-то Камышникова. Расцеловавшись со мной, он говорит: "Хотите поехать в Петербург, я еду сегодня вечером за рождественским материалом". Я был легок на подъем, вечером мы сидели в курьерском. В Петербурге мы провели ровно 36 часов. За это время перебывали во всех редакциях и, конечно, в знаменитой "Вене", где я сделал чрезвычайно ценное открытие: в ресторанном альбоме, где посетители оставляли свои автографы, я нашел неизвестные стихи Куприна.

Обратно мы поехали с журналистом Василевским-Небуквой32, который был приглашен, в качестве фельетониста, в "Одесские Новости". Василевский был старый пройдоха, от внимания которого ничто не ускользало. Он пронюхал, что в одном поезде с нами едет в Одессу новоназначенный градоначальник Сосновский, бывший архангельский. "Ну, говорит он Камышникову," журналист не имеет права упускать такой случай для интервью. Камышников, хоть и редактор газеты, был еще молодым журналистом, замялся, но Василевский настоял; приятели надели сюртуки и отправились в вагон-ресторан, где находился Сосновский. Градоначальник охотно дал интервью, беседа продолжалась минут 20: теперь нужно было дать телеграммы в газеты: Василевского - в Одесские Новости, Камышникова - в Южную мысль, чтобы телеграммы были напечатаны еще до приезда Сосновского. Телеграммы были составлены; центральной частью беседы была благосклонная острота, что мол еду от Белого моря к Черному. На ближайшей станции поезд стоял 10 минут. Приятели решили, что этого вполне достаточно для отправки двух телеграмм и выскочили без пальто и шапок на телеграф. Но они не рассчитали чиновничьего рвения: телеграфист стал считать и пересчитывать число слов, которых было не мало. Так они и остались на станции без багажа, и без верхнего платья, и в Одессу прибыл я один. К этому времени две одинаковые телеграммы были напечатаны в двух разных газетах. Хейфеца это мало обрадовало.

Приезжали как-то в Одессу наши футуристы: Маяковский в желтой кофте; Бурлюк33, Анатолий Каменский34 с раскрашенными лицами. Они устроили бурный вечер, кажется в театре Сибирякова35; публику и нас, отсталых, они осыпали бранью. Впрочем, после вечера все они отправились в буржуазную Литературку, где вполне прилично ужинали и даже играли в карты.

Приближался 25-летний юбилей Бальмонта36. Литературка решила отпраздновать его с большой помпой. Рекламе, которая была сделана и организации этого вечера мог бы позавидовать сам Бума Вайнберг. За 2 недели до вечера пустили широковещательные объявления и статьи. Первым читал Василевский, вторым выступил Петр Пильский37, который доказывал, что поэзия Бальмонта не мужская, а женская. Третий доклад, под названием "Усталый май", был мой.
После вечера - грандиозные отчеты, карикатуры на всех участников и на Бальмонта, который по рецепту Пильского, изображен в платье девочки.

В следующем году Бальмонт приезжал в Одессу читать лекцию. Когда-то, в Париже, молодежь забрасывала его цветами. Здесь мы остались втроем : он, его вторая жена, да я. Мы закончили вечер в "Северной"38 за бутылкой вина. Бальмонт горько сказал: Где же ваши девушки с цветами?, потом он спросил, как справляли его юбилей. Когда он услышал название моего доклада "Усталый май", он спросил меня: разве май может быть усталым? Но я возразил ему: А чьи это стихи? -
О, чудо мая

Неотвратимо,

Но время, тая,

Проходит мимо,

Но май устанет

И онемеет,

И ветер встанет,

Цветы развеет.
Бальмонт слушал как зачарованный - и, казалось, что он эти свои собственные стихи слышал впервые.

Я упомянул о Пильском. Это была колоритная фигура, талантливый и яркий критик, но для того, чтобы вывести его на дорогу ясной мысли, нужна была бутылка красного вина. Тогда он начинал говорить о себе. Впрочем, в статьях он тоже больше всего писал о самом себе. Так, если он писал о Куприне, это было всегда: Пильский и Куприн.

С именем Пильского связано у меня воспоминание об одной из самых блестящих финансовых операций в моей жизни. Пильский брал у всех деньги взаймы. О возвращении долга не могло быть и речи, и вряд ли кто претендовал на получение обратно данных ему денег. Я прекрасно знал, что я не миную своей участи и в кармане у меня всегда было приготовлено 25 р. для Пильского. Как-то мы устраивали с ним вечер поэтов на Хаджибейском лимане. В последнюю минуту он подбегает ко мне: Александр Акимович, пожалуйста, дайте взаймы 10 р. Мне нужно галстук купить, я сейчас же на Лимане вам верну. По приезде на Лиман он повторил мне, что через 10 минут вернет мне долг. Я его не беспокоил, и заработал таким образом чистоганом 15 руб.

Не помню, в котором году Литературка перешла в собственное помещение в Колодезном переулке, но тут наступила война, я надел военную форму и снова порвал связь с Литературкой до Февральской революции, когда все запреты были сняты.

Содержание собственного дома было не под силу нашему обществу, поэтому Общее Собрание решило, для пополнения кассы, принимать в число членов не только литераторов и артистов, но и лиц других свободных профессий. Доктора, инженеры, адвокаты охотно пошли к нам, и в таком количестве, что скоро мы остались в меньшинстве.

Приближалось большевицкое время и, вместе с тем, наступил самый блестящий, - увы, предсмертный период существования Литературки.

В Одессу, последнее убежище, начали прибывать писатели, бежавшие из Петербурга, Москвы и других городов. Алексей Толстой39, Наталья Крандиевская40, Максимилиан Волошин41, Бунин42, Алданов43 - в Одессе собрался цвет русской литературы.

Приехал также Нат Инбер44 и принял живое участие в делах Литературки. Но, как я говорил, те, которые считали, что Общество существует для них, - литераторы, оказались затертыми среди лиц других профессий, являвшихся, как и мы, полноправными членами.

И вот Инбер подал своим единомышленникам идею: устроить государство в государстве. Так образовался литературный кружок "Среда", просуществовавший примерно с конца 1917 года до самой смерти Литературки, последовавшей в январе 1920 г., - и с перерывами в 1/2 и 4 месяца - время первых и вторых большевиков. Наши лозунги были: уйти в подполье, спасаться от адвокатского красноречия, которым были полны Общие Собрания Литературки.

Надо отдать справедливость покойному Председателю Литературки Израилю Моисеевичу Хейфецу и некоторым другим членам Правления - они, втайне сочуствуя нам, широко пошли на встречу нашим стремлениям. Мы действительно ушли в подполье, нам был предоставлен подвальный этаж с отоплением, освещением, прислугой, канцелярскими принадлежностями, и т.д. Все это было, конечно, не вполне законно, т.к. не было статута, на основании которого часть членов О-ва могла забаррикадироваться в помещении, принадлежащем всему О-ву. И, однако, это произошло, и я даже не помню протестов по поводу этой узурпации прав остальных членов О-ва.

Председателя в "Среде" не было, мы учредили Исполнительное бюро из четырех лиц: Ната Инбера, Габриэля Гершенкройна45, меня и Алексея Толстого. Я упоминаю Толстого на последнем месте, ибо его участие было чисто номинальное, вся работа лежала на нас троих. Наше трио составило список будущих членов "Среды". Фильтровка была, в смысле строгости, совершенно фантастическая. Мне просто стыдно вспомнить сегодня некоторые имена тех, кого мы забаллотировали. Достаточно сказать, что количество членов "Среды" никогда не превышало сорока. Каждый член "Среды" имел право ввести на собрание не более двух гостей. Это соблюдалось с необычайной строгостью, поэтому собрание никак не могло насчитывать более 120 человек.

Можете себе представить, какой бум поднялся в Одессе, падкой на всякую сенсацию. Люди, которые никогда не интересовались никакими лекциями, разбивали мой телефон, чтобы попасть на собрание "Среды"; публика толпилась у входа в чаянии попасть на Собрание, но напрасно: мы были неумолимы. Мы хотели замкнуться в себе, уйти в чистую литературу: читать свои произведения, разбирать их, без краснобайства, косноязычно, но добираться до истины. Первый вечер был Ната Инбера; затем Алексей Толстой читал свою только что написанную пьесу:"Любовь - книга золотая". Я не видел этой пьесы на сцене, но я убежден, что никакая талантливая труппа, никакая постановка не могут дать то наслаждение, которое давал единолично Толстой, своим исключительным русским языком и мастерским чтением.

Толстой был в жизни таким же ярким, как и в своих произведениях, замечательный рассказчик, великолепный собеседник, но всегда без царя в голове. Как в своих талантливых произведениях он редко доводит свою идею до конца, обрывается, так и в жизни он был несуразным - на свое чтение, напр. он опоздал на целый час, с трудом его оторвали от письменного стола. - У меня в то время еще была моя библиотека поэзии и справочных изданий. Я предоставил ее в распоряжение Толстого, но, памятуя мои первые потери - книги ведь не считаются собственностью - я поставил условием: работать у меня дома в любое время. Когда я возвращался вечером домой, я спрашивал прислугу: что, Даша, был кто-нибудь? Да, был, Толстой. Но когда приходила Наталья Крандиевская, жена Толстого, она велела передать: Скажите, что была графиня.
Одна из наших "Сред" была посвящена поэзии. Тут Максимилиан Волошин впервые читал свои замечательные стихи "Святая Русь" и другие. Это был подлинный героический пафос. Стихи эти были ни за революцию, ни против нее, но они вскрывали чисто русский дух событий. Как в "Двенадцати" Блока, и сильней, чем в блоковской поэме, здесь передан весь сумбур русского бунта, в котором главным ядром являются не события, а личность, не дело, а мечты, наш град Китеж, наш "неосуществимый сон". Я называл Волошина поэтом Сенатской площади, потому что на мой взгляд, от февраля до октября вся Россия представляла собой гигантскую Сенатскую Площадь,на которой мы, подобно нашим предкам, беспомощно толпились, не зная, что нам делать.

О Волошине стоит говорить, потому что ему не повезло в русской литературе. Имя его недостаточно известно широкой публике. А ведь он был первым парижанином нашей эпохи, по его стихам мы научились любить Париж. Кто не почувствует всего аромата Парижа только по этим двум строчкам:
В дождь Париж расцветает,

Точно серая роза.
Тем более нестерпимой была совершенно неприличная статья Бунина после смерти Волошина [в "Последних Новостях"]. Правда, Волошин был в жизни смешной человек. Толстый, с большой копной волос, с густой бородой, начинавшейся у самых глаз, он любил говорить о своих успехах у женщин. У себя в Крыму, в имении Коктебель он ходил босиком, в длинной греческой хламиде, чуть ли не с венком на голове, и в таком же виде разъезжал на велосипеде. К сожалению, Бунин писал только об этом, и почти ничего об его произведениях. Конечно, Бунин есть Бунин, и одна фраза в его статье была превосходной: он говорил, что Волошина с одинаковым правом могли бы расстрелять и белые, и красные.

Помню затем интереснейшую лекцию Миклашевского46 о Comedia del Arte47, Шенгелли48 о стихотворении, Леонида Гроссмана. Читал и я - конечно, о Рильке. Специальный вечер был посвящен молодежи.

Я рад отметить, что мы особенно чутко относились к молодым, все они были полноправными членами "Среды". Из нашего кружка вышли на широкую литературную улицу Эдуард Багрицкий49, Юрий Олеша50, Валентин Катаев51, Адалис52, Анатолий Фиолетов53, который умер совсем молодым. Мы работали с ними, выслушивали их первые вещи. Самым талантливым мы считали Багрицкого, мы все увлекались его первыми стихами, в них было много силы, и красок, и бесшабашной удали.
Табака контрабандного тюки

В переполненный трюм погрузив,

Мы на палубе старой фелуки

Отплываем в Персидский залив.
Стихи немного несуразные: нельзя погрузить что-либо в переполненный трюм. Ударение тюки - одесское, надо сказать тюки: тем не менее, в этих сочных стихах уже чувствовался большой поэт.

Багрицкий был безудержный талант; в жизни это был форменный хулиган. Когда ушли первые большевики, он, в качестве освободителя города, ходил по Дерибасовской с винтовкой через плечо. Но когда, в марте 1919 г. большевики воцарились вторично, на 4 месяца, Багрицкий сменил вехи. Положение литераторов было трудное, нужно было как-то устраиваться; мы решили учредить Профессиональный Союз Литераторов. Собрание состоялось на Преображенской, в помещении Рисовальной Школы. Председателем был выбран старый уважаемый литератор, редактор журнала "Театр и Искусство" Кугель54. И вот произошла отвратительная сцена: как только Кугель начал говорить, Багрицкий прерывает его истерическим криком:"Зачем вы посадили сюда эту старую ворону, дайте дорогу нам, молодым".

Бунин присутствовал на этом собрании и позже описал его55, но он совершил непростительную ошибку: слова о вороне он приписал Юрию Олеше. Помимо ошибки, это была и величайшая несправедливость: Олеша был тишайший, благовоспитанный юноша.

Одним из самых слабых считался у нас Валентин Катаев; первые его вещи были довольно неуклюжи; я рад сознаться, что мы в нем ошиблись. Не все молодые писатели вышли на большую дорогу. Очевидно, кроме таланта, нужно и счастье и ловкость и умение показать себя. Что стало напр. с Семеном Кессельманом56, очень талантливым молодым поэтом, которого я лично ставил выше всех остальных. Он прекрасно умел передать чувство одиночества в большом городе. Его образы были неожиданными, но убедительными. Одно стихотворение начиналось так:
Я жду любви, как позднего трамвая.
Это смело, но если вдуматься - как это хорошо.

Вскоре после собрания в Рисовальной школе, которое я только что описал, и мне пришлось изведать прелестей советского режима. Я был арестован в качестве заложника. Я пошел вместо моего отца. Больше всего меня поразило, что чекист, который был в форме студента Новороссийского Университета, явился один, без всякого оружия. Эти люди прекрасно знали, что буржуазия - народ интеллигентный, и не позволит себе никаких беспорядков. И на смерть они шли как послушные овцы.

Просидел я, впрочем, недолго, всего 3 дня. В это время печаталась моя Книга из Рильке. По гениальному совету Изы Кремер, моя жена забрала из типографии первый экземпляр моей книги и пробралась с ним к самому председателю ч-к Калиниченко (чтобы доказать,что я не буржуй). Меня в конце концов освободили, но секретарь ч.к., товарищ Веньямин, нежный юноша с голубыми глазами (говорили, что он собственноручно расстреливает людей), потребовал взамен освобождения мою книгу с надписью. - И первая книга Рильке вышла в свет с посвящением: Товарищу Веньямину на добрую память, Александр Биск". В чрезвычайке моим соседом по койке оказался Федор Яковлевич Гальперин. В то время, как наших соседей брали на расстрел, мы беспрерывно играли в шахматы и это погружение в потустороннее спасло нас от излишних мук и переживаний.

В июне 1919 деникинцы выбили большевиков из Одессы и Литературка возродилась.

К этой приблизительно эпохе относится курьезный ряд музыкальных юбилеев, устроенных в Литературке. [кто проработал 20 лет, кто 25 лет]. Застрельщиком был Киршон [аккомпаниатор Изы Кремер], который отпраздновал свой 25-летний юбилей. Были подношения, приветствия; Вертинский57 начал свою речь словами: Что я тебе скажу, догогой Саша? Матерьяльный успех юбилея превзошел все ожидания, аппетиты разыгрались и в течение ближайших недель последовали юбилеи Макса Фредельмана, Симциса58 и не помню уж кого. Публика хохотала, но шла.

Я забыл упомянуть, что потом в здании Литературки устраивались артистические капустники, с юмористической программой [в которой отличилсь наш выдумщик, Линский и Иза Кремер].
Я не могу, как я уже говорил, ограничиться тем, что происходило в здании Литературки - литературная жизнь перебрасывалась и в иные сферы. Я должен упомянуть дом присяжного поверенного, сенатора Блюменфельда59, где устраивались вечера, скетчи и спектакли, далеко выходившие за пределы простого любительства. На одном из таких вечеров большим успехом пользовалась юмористическая азбука молодого поэта Шполянского60. Это были двустишия-эпиграммы, причем обе строчки начинались на одну и ту же букву, например.

На Леонида Гроссмана, большого трудолюба:
Гений редок в человеке,

Гроссман спит в библиотеке.
За Натальей Крандиевской ухаживал молодой поэт фон Дитрихштейн61.
За лампой тянется кронштейн;

За Крандиевской Дитрихштейн.
На меня:

Бегемот у речки бродит,

Биск все в мире переводит.
На Гершенкройна - это был тонкий и беспощадный критик, но и его Амур не щадил, он безуспешно ухаживал за одной замужней дамой:
Жены долг блюдут достойно;

Жди похвал от Гершенкройна.
В квартире Блюменфельда уборная находилась в нелепом месте, надо было пройти через спальню, чтобы найти ее.

Гости часто ищут ватер;

Герман Блюменфельд - сенатор.
Поэта Шполянского не все знают, но каждому эмигранту знаком его литературный псевдоним: Дон-Аминадо.

Дом Инберов тоже был своего рода филиалом Литературки. И там всегда бывали Толстые, Волошин и другие приезжие гости. - Там царила Вера62, которая читала за ужином свои жеманные, очень женственные стихи.
Ты помнишь Геную? Прогулки по утрам,

И шляпы на ослах, и запах лука,

И то, как неприятно было нам

Что в розовом дворце теперь контора Кука...
И как мы не уехали едва

За бедным эмигрантом в Чили,

Как путали мы деньги и слова,

И как друг друга мы любили.
Вера Инбер стала большим человеком в Советской России. Справедливость требует признать, что она сумела найти приемлемый не подхалимский тон в своих произведениях.

Должен еще упомянуть о моем любимце, творце карикатур "Од. Нов" Мад63. Тексты его были, пожалуй, еще лучше, чем сами карикатуры. В первую эпоху большевизма он изобразил закованную, истерзанную Россию, и рядом длинную вереницу демонстрантов с бесконечными флагами и плакатами, а текст гласил: Как много товарищей, и как мало друзей.

На другой карикатуре был изображен одесский порт, и в нем два поломанных парохода, с надписью: Одесский экс-порт."

В эмиграции Мад помещал свои рисунки в "Посл. Нов." На одном из них старый русский эмигрант показывает новоприбывшей барышне Париж, и говорит:"У них, барышня, Лувр - это то, что у нас Эрмитаж, на что барышня уверенно отвечает: Ничего подобного, Лувр - магазин, а Эрмитаж - ресторан."64

Одним из последних вечеров в Литературке - когда на улицах по ночам уже гремели выстрелы и возвращаться домой надо было группами - был вечер Кузмина65, который я подготовил втайне, в сотрудничестве с 4 лицами. Никогда не забуду изумительной артистки Мансветовой, которая знала, любила и читала Кузмина, как никто. Другие стихи читали артисты Самборская и Аркадьев. Фурор произвела Иза Кремер исполнением песенок Кузмина, одну из них вы, конечно знаете:"Дитя, не тянися весною за розой." Моя роль была связать весь этот матерьял в виде легкого конферанса. Никаких анонсов и заметок не было, но предприимчивые одесситы узнали о наших приготовлениях, и Литературка была переполнена, не смотря на тревожное время.

Я говорил все больше о литераторах и артистах, но с именем Литературки связаны и многие другие люди, ничего не писавшие, на сцене не игравшие, но которых я не могу выключить из моего рассказа.

Я упомяну моего старого друга, Моисея Сергеевича Сиркиса. Это был недоучившийся человек, не говоривший вполне грамотно ни на одном (об еврейском я судить не могу). Так, в Париже на mardi gras66 он бегал в пьяном виде по Bd St Michel67 и кричал, что хочет чистой любви. Но т.к. переводил это дословно: je veux l'amour propre68, то французы никак не могли понять, чего он хочет.

Тем не менее, Сиркис был тонкий ценитель музыки, это он сделал нас вагнерьянцами; он чувствовал живопись; его литературные идеи часто питали наши произведения. Помимо всего, это был необычайно остроумный человек. На наши похвалы он отвечал: у меня бездна вкуса и бездна в карманах. Постоянным местожительством его был Могилев - Подольск, его приезды были всегда праздником для нас. Никто его не называл по имени, прозвище его было "дядька". В один из его приездов в Одессе шла "Комедия брака" Юшкевича. Дядька сказал по этому поводу: у Вас в Одессе - комедия брака: мадам Циперович живет с г.Ицексоном, а мадам Ицексон живет с г.Рабиновичем, а вот у нас, в Могилеве, трагедия брака: у нас г.Соломончик живет с m-me Соломончик, а г.Хаймович живет с m-me Хаймович.

Он был нашим наставником в любовных похождениях, хотя про себя он говорил, что он гениальный теоретик, но плохой практик. Сам он успехом у женщин не пользовался и говорил с горечью: Женщины любят, чтобы их угощали ужинами; за это они угощают нас завтраками (от слова завтра).

[Ему же принадлежало изобретение термина - котлетчицы. Так назывались девочки с Молдаванки и Пересыпи, которые попадали впервые в отдельный кабинет. Когда их спрашивали: Манечка, что вы будете есть, они отвечали: я знаю, пару свинячьих котлет и чашку шиколаду. Дальше их идеалы еще не шли. Однако, Вера Стессель, одна из красивейших и остроумнейших одесситок, тоже пришедшая с Молдаванки, - дядя был в нее безнадежно влюблен - говорила ему: Нет, дядя, я начала прямо с цыплят.]
Как известно, в Одессе был мыловаренный завод Сиркиса. Когда дядьку знакомили с кем-нибудь и он произносил свое имя, его обыкновенно спрашивали: Вы ... из тех Сиркисов? На что он неизменно отвечал: нет; у того Сиркиса мыловаренный завод, а у меня завод мыльных пузырей. К сожалению, эта идентичность фамилий чуть не окончилась для дядьки трагично: при последних большевиках все богатые Сиркисы уехали, и чрезвычайка арестовала дядьку как Сиркиса. Пока разобрали в чем дело, он просидел четыре месяца. Ему удалось позже пробраться в Кишинев. Где ты, старый друг? Жив ли ты еще?

Другой завсегдатай Робина, некий Коган, у которого был даже литературный псевдоним: Петр Сторицын69, хотя, кажется, он ничего не писал. Мы его считали полусумасшедшим, но у него была большая едкость в суждениях и умел он зло посмеяться и над самим собой. Он сам рассказывал про себя следующий случай: однажды он всю ночь пропьянствовал с Куприным и уже на последнем этапе, часов в 8 утра, Куприн обратил на него свой мутный взгляд и спросил: А как, собственно, Ваша фамилия? И когда тот ответил: "Коган", Куприн сокрушенно заметил: Я так и думал. Об этом эпизоде мне рассказал Камышников.

Подходили выборы нового правления, так и не состоявшиеся. Это было уже в январе 1920 г. Наша группа, благодаря популярности "Среды" имела все шансы на успех. Из старого Правления мы включили, насколько мне помнится, только нашего бессменного Председателя, Израиля Моисеевича Хейфеца. Вместо выборов мы очутились на пароходе, который развез нас, кого в Константинополь, кого в Болгарию.

Много людей прошло через Литературку, или, по крайней мере, через ее буфет. Артисты, режиссеры, критики, причем музыкальными критиками в Одессе были почему-то всегда врачи по венерическим болезням.

Одесское Литературно-Артистическое Общество и его обитатели - я говорю обитатели, п. что многие проводили в ней чуть ли не дни и ночи напролет; я знавал членов правления, которые приходили в Литературку ежедневно часа в 3 дня, и оставались там до утра - не за страх, а за совесть и за любовь - Литературное О-во подчас и одесской экспансивностью и бумом проявляло свою деятельность, но за этой шумихой оно совершало большую культурную работу. Не мало писателей считало наше О-во своей литературной колыбелью. Незачем говорить, что с окончательным воцарением большевиков, Литературка была растоптана, разгромлена и распущена. Но те, кто когда-то приходили туда - выступать или послушать других, или просто поболтать, почитать газету, поужинать, посплетничать, поиграть в карты никогда не забудут той дружеской уютной атмосферы, без которой трудно было жить, однажды привыкнув к ней.

Это было - свое, живое, родное, и потому так трогательно-любовно и фамильярно мы окрестили ее - наша Литературка.

[Воспоминания были написаны как доклад, позднее опубликованы в газете "Новое русское слово" в апреле 1947 г.

Печатается с сохранением орфографии оригинала, за исключением устаревших букв.]
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15

Похожие:

А. М. Дерибас Сборник статей и публикаций iconСборник статей американських и украинских теоретиков
Социологическая теория сегодня. Сборник статей американських и украинских теоретиков / Под ред. В. Танчера // Национальная академия...

А. М. Дерибас Сборник статей и публикаций iconСовременное образование: научные подходы, опыт, проблемы, перспективы сборник научных статей
Сборник научных статей по итогам IX всероссийской научно-практической конференции с международным участием «Артемовские чтения» (16-17...

А. М. Дерибас Сборник статей и публикаций iconОбложка уда универсальная дезинтеграторная активация сборник научных статей
Уда. Универсальная дезинтеграторная активация. Сборник научных статей (1980 год, 112 страниц, 2000 экземпляров)

А. М. Дерибас Сборник статей и публикаций iconСборник статей участников планируется издать до проведения круглого...
Антропология права: философское и юридическое измерения (состояние, проблемы, перспективы)”

А. М. Дерибас Сборник статей и публикаций iconПравила представления рукописей статей в сборник научных трудов Донецкого...
Для публикации в сборнике подаются статьи, отражающие новые теоретические и практические результаты исследований в области машиностроения...

А. М. Дерибас Сборник статей и публикаций iconТребования к оформлению статей в Сборник научних трудов Полтнту
«Сборник научних трудов. Серия: отраслевое машиностроение, строительство» принимает в печать написанные специально для него оригинальные...

А. М. Дерибас Сборник статей и публикаций iconПравила оформления статей в межведомственный тематический научный...
Межведомственный тематический научный сборник «Ветеринарная медицина» включен в перечень специализированных изданий вак украины,...

А. М. Дерибас Сборник статей и публикаций icon-
Баскин Ю. А. История правовых политических учений: Сборник статей. Спб: Познание, 2000. – 254 с

А. М. Дерибас Сборник статей и публикаций icon-
Опубликовано в "Мальчики и девочки: реалии социализации. Сборник статей". – Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 2004. – 373 с....

А. М. Дерибас Сборник статей и публикаций iconСборник статей Составитель
Материалы данного сборника посвящены проблеме социально-психологической адаптации военнослужащих, уволенных из армии

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница


<