Уроки любви




НазваниеУроки любви
страница2/6
Дата публикации14.04.2013
Размер0.82 Mb.
ТипУрок
uchebilka.ru > Литература > Урок
1   2   3   4   5   6

***





^ ЭТА ЖЕНЩИНА БОГОТВОРИЛА СВИФТА. ЗА ЧТО, ПОХОЖЕ, ПОПЛАТИЛАСЬ ЖИЗНЬЮ
1726 - ознамено­вался на туманном Альбионе дву­мя литературными сенсациями: одной большой и одной маленькой. Маленькой сенсацией — сравни­тельно маленькой — был выход «Пу­тешествий Гулливера», выдержав­ших в течение года с небольшим пять изданий. А сенсацией боль­шой? Сенсацией большой явилась публикация поэмы, название кото­рой мало что говорит современно­му читателю: «Каденус и Ванесса». Тут количество изданий за один только первый год достигло двух десятков.

Но что общего между этими дву­мя сочинениями, одно из которых сегодня все знают как захватыва­ющую сказку с малолетства, а вто­рое благополучно кануло в Лету? Общее есть. И не только год были напечатаны анонимно.

К жанру сказки относится, со­бственно, и забытая ныне поэма «Каденус и Ванесса». Расшифровать эти два имени не представляло для современников никакого труда. «Ка­денус» являет собой анаграмму сло­ва «декан» — в английской церкви это старший священник, должность которого с некоторых пор занимал Джонатан Свифт, а ласковое сло­вечко «Ванесса» образовано от фа­милии и имени замечательной жен­щины Эстер Ваномри. Об их-то любви — любви разменявшего пя­тый десяток декана, настоятеля собора Святого Патрика, и совсем еще юной дамы — и поведала ро­мантическая стихотворная повесть знаменитого сатирика.

Ванессе меньше двадцати,

Поэту сорок пять почти,

Он пожилой, подслеповатый

(В последнем книги виноваты).

О причастности Свифта к ранней смерти Ванессы — а он нередко обращался к ней именно так, осо­бенно в добром расположении духа,— говорят не только изустные предания, но и письменные свиде­тельства. Например, некоего докто­ра Эванса, который, будучи епис­копом, посчитал необходимым из­вестить своего непосредственного начальника, архиепископа Кентер-берийского, что к последовавшей недавно скоропостижной кончине рабы Божьей имеет непосредствен­ное касательство декан Свифт.

«Молодая женщина мисс Ваном­ри (тщеславная и остроумная осо­ба с претензиями) и декан состоя­ли в большой дружбе и часто об­менивались письмами (содержание коих мне неизвестно). Говорят, буд­то он обещал жениться на ней... В апреле она узнала, что декан уже женат... и выказала по этому пово­ду крайнее негодование, написав новое завещание и оставив все доктору Беркли».

Доктор Беркли — это не кто иной, как будущий знаменитый философ Джордж Беркли, с которым Ванес­са была едва знакома. Что же касается первого завещания, которое в отличие от последнего не дошло до наших дней, то есть все основания полагать, что согласно ему она все оставляла Свифту. Стало быть, человек, которого она боготворила (об этом красноречиво говорят ее письма), чем-то крепко насолил ей

А началось все так невинно, так поэтично и трогательно. С тех пор, правда, много воды утекло…

Отец Ванессы был когда-то мэ­ром Дублина, родного города Свифта, который, вероятно, не раз видел двух его маленьких дочек. Знал бы он! Потом мэр умер, семья перебралась в Лондон, и здесь-то доктор богословия Свифт свел с ней знакомство. Ванесса, теперь иже не ребенок, а девица на выданье, была великой мастерицей заваривать кофе. «В целом свете не сыщется девочки лучше ее,— признавался Свифт в одном из пи­сем.— Я привязан к ней до чрез­мерности».

Обратите внимание: всего лишь привязан; ее чувства к нему куда сильнее, и она не считала нужным скрывать их

«Знайте, ни время, ни случай­ность не в силах уменьшить невы­разимую страсть, которую я питаю к...» Далее в письме прочерк — он строжайше запрещал ей называть его по имени, боясь, что кто-нибудь перехватит письмо и их отношения станут достоянием гласности'

О конспирации Свифт заботился постоянно. Так, отправляясь из Лон­дона на родину, в Ирландию, обе­щает писать ей оттуда. «Но,— пред­упреждает,— всякий раз под каким-нибудь вымышленным именем, и если вы будете писать мне, то пусть ваши письма отправляет кто-нибудь другой; кроме того, прошу вас не писать ничего личного».

Невероятно! Дерзкий до безрас­судства полемист, гроза своих по­литических противников, Свифт, едва дело доходит до его частной жизни, проявляет поистине филис­терское благоразумие и требует от своей молодой подруги того же. «Вы всегда хвастались своим бла­горазумием; куда же оно теперь подевалось?»

Как куда?! Благоразумие вытес­нила любовь, вытеснила напрочь — отныне ей ничего не страшно. Пле­вать на мнение света! Плевать на собственную репутацию! «Я роди­лась с неистовыми страстями, и все они соединились теперь в одной, в той невыразимой страсти, которую я питаю к вам». Соединились на­всегда — она, правда, этого не го­ворит, но есть вещи, которые под­разумеваются сами собой. Да и кто может сравниться с доктором Свифтом! «Еще ни один из смерт­ных не думал так, как вы». Чистая правда!

Лучше подтверждение тому – несравненный «Гулливер», первой читательницей которого, вернее слушательницей, была Ванесса.

Разумеется, она без труда могла устроить свою личную жизнь — до­подлинно известно, что ей дважды, по крайней мере, предлагали руку и сердце,— но какая жизнь без Джо­натана! И потом, разве в силах она распоряжаться собой?

«Любовь, которую я питаю к вам, заключена не только в моей душе: во всем моем теле нет такой мельчайшей частицы, которая не была бы ею прокинута».

Но говори, да еще с такой без­оглядностью, о своих чувствах, она, как всякая женщина, жаждет, естес­твенно, знать и о его чувствах к ней. Свифт, однако, уклоняется от от­вета. «На ваши вопросы я не стану отвечать и за миллион».

На самом же деле отвечает, вот только не в письмах — тут мастер иносказания умел быть достаточно галантным,— а в поэме «Каденус и Ванесса».

Рукопись поэмы хранилась у ге­роини, то бишь у прототипа, у ре­альной Ванессы,— то был бесцен­ный подарок декана, она берегла его как зеницу ока, но, умирая, за­вещала напечатать. Пусть знают все, как беззаветно любила она этого человека!

Она-то любила, а он?

«Каденус между тем в летах... Ему влюбляться не пристало».

Но дело, конечно, не в возрасте, дело в другом. В чем именно? Да в том, что «в сутолоке дел политик сердцем охладел».

Что ж, за все надо платить, по свидетельству одного современни­ка, было такое время — правда, не очень продолжительное, — когда «Свифт определял политические взгляды всей Англии».

Но ведь бывают и у политиков сердечные увлечения, даже у весь­ма крупных политиков! Бывают, да, но лишь в паузах между государ­ственными делами, «в передышке», как соизволил выразиться Джона­тан Свифт все в той же поэме.

Он увлекался в передышке,

Любовь ценил, но понаслышке.

Понаслышке! Страшное, если вдуматься, признание, хоть и сде­лано как бы мимоходом, как бы даже не совсем всерьез.

Мимоходом-то мимоходом, но от ответа на вопрос: отчего же это «понаслышке», поэт не уходит: его аналитический, беспощадной силы ум и здесь не пасует, а с привы­чным тщанием расставляет все по своим местам.

Без ложной скромности призна­ет автор поэмы, что его герой, в коем он изобразил, разумеется, самого себя, мудр, и эта-то муд­рость стала для Ванессы «запад­нею, оставшись для него бронею». Амур, конечно, посылал в него стре­лы — и в него тоже! — но ...цели так и не достиг.

Каденус под защитой книг:

Застряли стрелы в переплете.

Выражаясь современным и со­всем уж не поэтическим языком, разум, привычка все подвергать анализу, то есть рациональное на­чало начисто убило начало эмоци­ональное. Известный сюжет! Мы, дети двадцатого века, хорошо зна­ем, чем он заканчивается, но, ка­жется, Свифт был первым, кто до конца прошел этот жутковатый путь. Прошел в полном одиночест­ве, хотя та же Ванесса — и не толь­ко она! — была б счастлива безот­лучно находиться рядом. Но такие солнечные минуты, такие часы и дни выпадали ей, увы, нечасто. Раз­ве что в самом начале их отноше­ний, когда декан не только регу­лярно обедал у них на Бэри-стрит и пивал кофе с засахаренными апельсиновыми корочками, но и отдыхал после обеда: для этого ему была отведена специальная ком­натка, где он держал даже свое выходное платье и завитой роскош­ный парик. Благословенные време­на! Неужто же они канули безвоз­вратно?.. Теперь он заглядывает к ним так редко, а если и заглядыва­ет, то ненадолго и при этом почти всегда раздражен.

«Умоляю вас, приходите ко мне и говорите со мной ласково!»

И это пишет женщина, которая, по единодушному свидетельству современников, всегда держала себя дерзко, весело и гордо.

Гордячкой, без сомнения, была от природы, но сказалась и школа доктора Свифта — Ванесса сама признает это. «Вы научили меня чувству собственного достоинства». И — в том же письме, забыв на миг о воспитанном им чувстве со­бственного достоинства, забыв о врожденной гордости: «Единствен­ное, о чем я теперь вас прошу,— хотя бы притвориться (коль скоро иное для вас невозможно) тем снисходительным другом, каким вы некогда были». Пишет, а сама ви­дит, как грозно сдвигает он брови, читая эти строки, и сердце ее пе­реворачивается. «Стоит вам нахму­риться, и моя жизнь уже невыноси­ма для меня».

Он отчитывает ее за неосторож­ность и чрезмерную пылкость, он требует — снова и снова! — кон­спирации и даже выказывает поже­лание, чтобы она писала пореже. А лучше бы некоторое время совсем не писала.

Совсем?! Ванесса, придя в себя от столь неслыханного предложе­ния, покоряется и обещает не пи­сать, но сдержать слова не в со­стоянии. «Если бы я даже поклялась вовсе не прикасаться к перу, чер­нилам и бумаге, то, без сомнения, изобрела бы какой-нибудь иной способ».

Иногда, впрочем, он бывает снис­ходителен и, отправляясь в путе­шествие, небрежно отписывает ей: «Когда я где-нибудь обоснуюсь, то, возможно, буду столь милостив, что дам вам знать об этом, однако обе­щаний давать не хочу».

Что ж, она готова принять эту почти монаршью милость. Она го­това простить — и прощает! — этот высокомерно-ироничный тон, тем более что время от времени при­ходят и совсем другие письма, в которых она узнает прежнего Джо­натана, умевшего при желании го­ворить и комплименты.

К сожалению, это случается все реже. Чаще бывает по-другому. «Невозможно описать, что я пережила с тех пор, как виделась с вами в последний раз. Пытка была бы для меня намного легче этих ваших убийственных, убийственных слов».

Это — единственный случай за все годы их переписки, когда она дважды повторяет один и тот же эпитет. Случайно ли, что эпитетом этим оказалось слово «убийствен­ный»?

В обширной мемуарной литера­туре о Свифте с давних пор бытует версия, будто в 1716 году Свифт тайно обвенчался с некоей женщи­ной, которую тоже звали Эстер. Эстер Джонсон... Ванесса якобы прослышала об этом и, дабы узнать все из первых уст, написала своей сопернице письмо.

Само по себе это вполне в ее характере. «Если уж я что-нибудь затеяла,— признавалась она свое­му декану,— то не люблю останав­ливаться на полпути».

Она и не остановилась. Был ли Свифт тайно женат на Эстер Джон­сон, рядом с которой, кстати гово­ря, его похоронили, мы теперь вряд ли когда-нибудь узнаем наверняка. Равно как не узнаем, насколько вер­но утверждение его первого биог­рафа, будто Эстер Джонсон пере­слала письмо Ванессы Свифту, тот в ярости примчался к негоднице, испепелил ее взором, столь хорошо знакомым ей («Это так ужасно, что я лишаюсь дара речи»), и ис­чез, не вымолвив ни слова, после чего спустя несколько недель бед­няжка умерла... Ни подтвердить, ни опровергнуть сии драматичные под­робности — письмо, тайный брак — невозможно, но факт, что молодая женщина скончалась без всяких видимых причин (о какой-либо серьезной болезни нет даже кос­венных упоминаний), факт этот несомненен.

В своих последних письмах декану Ванесса умоляет объяснить, чем вызвана чудовищная перемена' в его отношении к ней.

«Если у вас осталась хоть капля жалости ко, мне, скажите об этом как-нибудь помягче. Нет-нет, луч­ше не говорите, чтобы это не ста­ло причиной моей мгновенной смерти, но и не обрекайте меня на жизнь, которая подобна мучитель­ному угасанию, потому что это единственное, что мне остается, если вы утратили всю вашу не­жность ко мне».

Утратил... Нежность — утратил, и Ванесса, как и предчувствовала, угасла, зачахла, только Эстер Джон­сон здесь ни при чем. Ибо и Эстер Джонсон он тоже не любил. Сохра­нились заметки, написанные в тот день, когда умерла эта женщина-заметки эти поражают холодным равнодушием.

Любовь, пускаясь в дальний путь,

К нему не проникала в грудь.

Это из поэмы «Каденус и Ванес­са», сделавшейся главной литера­турной сенсацией 1726 года. Вто­рой сенсацией этого года, но куда менее шумной, стали, помним мы, «Путешествия Гулливера», мрачней­шая из когда-либо написанных книг. Говоря в них о людях — не о кон­кретных людях, а о людях вообще,— автор замечает, что не в состоянии, дескать, «понять причину их выро­ждения и одичания».

Причина открылась в его со­бственной судьбе — в судьбе чело­века, в грудь которого «не проник­ла» любовь. Последние годы Джо­натана Свифта и были как раз го­дами «вырождения и одичания»: он месяцами молчал, не узнавал близ­ких. И такой конец для себя декан предвидел. В одном из поздних свифтовских писем есть фраза о том, что умирать ему уготовано «в злобе, как отравленной крысе в своей норе».

Пророчество сбылось.

***




^ Первая женщина Горького.

После тридцатилетней разлуки писатель вновь встретил ее

Именно так — моя первая женщина — назвал её Алексей Максимович. Это произошло в рассказе «О первой любви», которым Стефан Цвейг, сам мастер любовной новеллы, был буквально потрясен. (Си употребил именно это о" о во: потрясен.) О чем и написал автору. «Ваша непосредственность является для меня единственной: даже у Толстого не было такой естественности повествования». Рассказ выдержан в элегическом тоне, но по-другому, наверное, и нельзя было, поскольку, сообщает автор под занавес, «недавно моя первая женщина умерло».
Горький ошибался. Ибо в 1922 году, когда на чужбине писался рассказ, замечательная женщина эта пребывала в добром здравии. Настолько добром, что, будучи старше своего знаменитого друга на десять без малого лет, пережила его на целых три года.

Впрочем, она пережила всех своих мужей — как официального, фамилию которого носила до самой смерти: Каменская (Ольга Юльевна Каменская),так и неофи­циальных, коих было два.

Горький в этот удивительный триумвират вошел последним.
Случилось это летом 1889 года, когда будущая мировая знаменитость торговала на улицах Нижнего Новгорода квасом.

«В широкополой шляпе, в белой куртке и высоких сапогах за колена он пред­ставлял из себя Довольно оригинальную и. забавную фигуру», — вспоминала Оль­га Юльевна, и портрет этот полностью соответствует автопортрету, который на­бросал писатель в рассказе «О первой любви».

«На мне были синие ша­ровары городового, а вмес­то рубахи я носил белую кур­тку повара; это очень прак­тичная вещь: она ловко играет роль пиджака и, застегиваясь на крючки до горла, не требует рубашки».

Но дальше начинаются противоречия. Если Каменская говорит о своем втором муже (а она тогда жила со вторым) весьма уважительно: «Очень хозяйственный, очень ласковый, добродушный человек, веселого уживчивого нрава» то юный продавец кваса, всю ночь прошатавшись после знакомства с Ольгой Юльевной по полю, пришел на рассвете к выводу, «что эта ма­ленькая дама — совершенно непод­ходящая супруга для бородатого увальня с добрыми глазами сыто­го кота. Мне даже жалко стало ее — бедная! Жить с человеком, у ко­торого в бороде прячутся хлебные крошки».

Бородатому увальню уделено всего несколько строк, зато - ма­ленькая дама» описана подробно и с нескрываемым восхищением

«Нижняя губа маленького рта ее была толще верхней, точно припухла; густые волосы каштанового цвета коротко обрезаны и лежат на голове пышной шапкой, осыпая локонами розовые уши и нежно-румяные девичьи щеки. Но самое замечательное в ней — ее синева­тые глаза; они лучатся так весело, ласково, с таким дружеским любо­пытством».

Муж, хоть и с крошками в бо­роде, оказался и впрямь сущест­вом добродушным: когда на дру­гой день вся компания каталась по мутной Оке, он сел не в ту лодку, где устроилась супруга и где в ка­честве гребца был их новый знакомый продавец кваса, а — в дру­гую.

Лодка с продавцом кваса прибыла на заранее облюбованное место пикника первой: что-что, а физической силы молодому греб­цу не занимать было...

«Я чувствовал себя в состоянии опрокинуть любую колокольню го­рода и сообщил даме, что смогу нести ее на руках до города — семь верст. Она тихонько засмеялась, обласкав меня взглядом, весь день передо мною сияли ее глаз... и, конечно, я убедился, что они сияют только для меня».

Но был еще все-таки муж, «вто­рой» муж, Болеслав, который на том достопамятном пикнике «выпил кринку превосходного молока, лег под куст и вплоть до вечера спал спокойным сном ребенка», была «девочка, изящная фарфоровая ку­колка с чудесными глазами», дочь от первого мужа, агронома Фомы Фомича, да и сам Фома Фомич, хоть он и не упоминается в расска­зе, продолжал существовать и еще, придет час, даст знать с себе.

Выдувающий по кринке моло­ка зараз Болеслав безмятежно подремывал себе — это, видимо, было обычное его состояние, но однаж­ды открыл-таки глаза, увидел, что жена его обнимает другого, и за­катил сцену. По-бабьи, со слезами — теперь уже не хлебные крошки, а слезы застревали в бороде.

Мягкое сердце Ольги Юльевны дрогнуло. С одной стороны — юный Геркулес, жилистый и крепкий, а с другой — рыхлый толстячок. Или — или... Словом, откладывать дальше было некуда, требовалось сделать выбор И она его сделала.

«Деловито, серыми словами, женщина говорила о разнице на­ших лет, о том, что мне нужно учить­ся и что преждевременно для меня вешать на шею себе жену с ребен­ком. Все это было угнетающе вер­но, говорилось тоном матери и еще более возбуждало любовь, уваже­ние к милой женщине. Мне было грустно и сладко слушать ее голос, нежные ее слова — впервые со мной говорили так».

Сие решающее объяснение со­стоялось на краю оврага, под низким, грозящим дождем небом. На молодом человеке были все те же синие шаровары, явно велико­ватые ему, а потому схваченные большой медной булавой. От неосторожного движения булавка расстегнулась, и осторожно на целый сантиметр вонзилось в тело — из раны обильно потекла кровь.

Тучи между тем продолжали сгущаться — вот-вот хлынет дождь, но влюбленный юноша, «сидя в теп­лой луже» собственной крови, не отваживался подняться. Она реши­ла, что он обиделся, и ушла одна, «мило покачиваясь на стройных ножках».

Каменская пишет в своих вос­поминаниях, что, когда Болеслав уехал по делам в Париж, она не находила себе места от жалости к нему. «Одинокий, далекий, страда­ющий взял перевес над довольным, счастливым, оставшимся тут, возле меня. Над письмами из Парижа, полными тоски, я плакала».

В конце концов в июне 1890 года — минул ровно год после того лирического пикника — Ольга Юльевна отправилась к своему Болес­лаву.

А возлюбленный? Возлюблен­ный галантно и обреченно прово­дил ее на вокзал.

«По дороге мы тягостно молча­ли. Он пробовал шутить, но обры­вал шутку на полуслове, и мы сно­ва тяжко молчали».

Прощаясь, Горький (который тогда еще Горьким не был), стро­го-настрого запретил ей писать. «Разрыв — так разрыв навсегда».

«Это было сказано так, — вспоминала Ольга Юльевна, — что мне пришлось подчиниться, и, действи­тельно, я ему ни разу не написала из-за границы».

За два-то с лишним года!

А собственно, куда было пи­сать? Некуда... У бывшего нижего­родского цехового не существова­ло с некоторых пор адреса. Ибо не существовало постоянного место­жительства.

«Полубольной, в состоянии, близком безумию, я ушел из горо­да и почти два года шатался по дорогам России».

Он шатался по дорогам России, а она — по дорогам Европы: Па­риж, Лондон, Вена, прославленные картинные галереи, встречи с ху­дожниками, уроки живописи, кото­рые очень скоро принесли плоды: картины Ольги Каменской и выстав­лялись, и покупались.

Тем не менее ей было нехоро­шо, тревожно, то и дело сдавали нервы. То была, понимала Ольга Юльевна, тоска «по любимому че­ловеку, о котором я ничего не зна­ла и не могла узнать».

А как же Болеслав. С Болесла­вом отношения к тому времени разладились совершенно.

Осенью 1892 года Ольга Юльевна случайно встречает на лондон­ской улице своего доброго знако­мого из Тифлиса, и тот соглашает­ся доставить ее на родину.

«Путь мой от Лондона до Тиф­лиса это был не путь, а сказочный полет в волшебный край: я по до­роге узнала... что Алексей Макси­мович в Тифлисе».

А Алексей Максимович — как он воспринял ее внезапное появле­ние? О, с Алексеем Максимовичем случился конфуз. Услышав, что воз­любленная здесь, в одном с ним го­роде, и рада видеть его, он «двадцатитрехлетний крепкий юноша, в первый раз упал в обморок». Это не ее слова, это он сам о себе пишет...

Встреча состоялась, , когда над Тифлисом буше­вала гроза.

«Мне показалось, что она еще красивей и милее, все та же фигура девушки,
тот же нежный румянец щек и ласковое сияние васильковых глаз».


С нею, разумеется, была дочка, та самая «изящная фарфоровая куколка с чудесными гла­зами», — испугавшись рас­катов, она спряталась под одеяло, а они «стояли у окна, ослепляемые взрывами неба, и говорили – почему-то шепотом».

Она спросила, чуть насмешливо, пожалуй, — излечился ли он от любви к ней. И услышала в ответ твердое: нет!

На другой день он послал ей стихи, в которых предлагал возлюб­ленной взять «веселого раба», то бишь себя. Она ответила не сразу. При встрече засмеялась тихонько, отошла в другой угол комнаты, и вскоре оттуда донеслось: «Сдела­ем так: вы уезжайте в Нижний, а я останусь здесь, подумаю и напишу вам».

Написала ли она, нет ли — ос­талось тайной, но, судя по тому, что уже через несколько недель все трое — он, она и девочка — поселились вместе, предложение взять «веселого раба» было принято.

На первых порах молодых приютил один нижегородский адвокат, у которого начинающий беллетрист исполнял за двадцать пять целко­вых обязанности письмоводителя, а потом сняли старую баню в по­повском доме. Два рубля стоило все удовольствие...

«Я поселился в предбаннике, а супруга (для него она была супругой. — Р. К) — в самой бане, кото­рая служила и гостиной. Особня­чок был не совсем пригоден для се­мейной жизни, он промерзал в уг­лах и по пазам».

И все же это было хорошее, счастливое времечко — «изящная фарфоровая куколка с чудесными глазами» всю свою жизнь (а про­жила она без малого сто лет) вспо­минала о нем с восторгом и благо­дарностью. С благодарностью к человеку, который водил ее в цирк, покупал птиц, тотчас же выпускае­мых на волю, катал ее, получив го­норар, по городу.

И вдруг все изменилось. «В ти­шине, наступившей теперь, было недоброе. Старалась понять еще недоступное мне и тревожилась, стремилась узнать, что случилось, и не решалась спросить».

А случилось то, что друг мате­ри, муж матери, хоть в официальном браке и не состояли, кумир их обеих, вдруг услышал внутри себя некие странные звуки. «Я стал за­мечать, в душе у меня что-то зло­веще поскрипывает и — все звуч­нее, заметней».

Скоро понял: это уходит чувст­во...

Герои рассказа «О первой люб­ви» расстаются на удивление спо­койно. Просто «оба немножко и молча погрустили, крепко обняв друг друга, и я уехал из города, а вскоре уехала и она, поступив на сцену».

Каменская, обычно весьма обстоятельная, о разрыве тоже пишет скупо — ни одной, по сути дела, подробности. Вот разве что упоми­нает, как однажды, когда они с до­черью жили уже отдельно, Алексей Максимович навестил их. «Моя де­вочка была больна. Он принес ей пирожного и бутылку красного вина. Посидел у её постели с пол­часа и ушел».

Так закончилась эта любовь... во всяком случае, так нарисован заключительный аккорд обоими действующими лицами — никаких слез, никаких истерик.

Но было ведь еще одно дей­ствующее лицо .— «фарфоровая ку­колка с чудесными глазами». Глаза эти оказались весьма наблюдатель­ными; они все видели, все замеча­ли и потому стремительно взрос­лели. Теперь уже это были не глаза ребенка, а глаза маленькой, все понимающей женщины.

Кое что оставалось неясным, и однажды, набравшись духу, она осторожно задала мате­ри вопрос.

Ответа не последовало. Вмес­то ответа закапали слезы.

«Она плакала, а я держала ее крепко за руку и молча, минута за минутой переживала с ней вместе все, о чем она плакала. В этот час мы хоронили вместе, она — свою любовь, я — детство».

Больше, стало быть, неяснос­тей не оставалось. Прошлая жизнь оборвалась — дочь поняла это по слезам матери, «поняла по поведению Алексея Максимовича. И не по поведению даже, а по чему-то, явственно исходившему не только от его лица, сумрачно­го и недовольного, но даже от каждой складки его одежды, ко­торая вдруг стала кричать: я вам чужой!»

Прошло еще немного време­ни, и он уехал в Самару, где че­рез год женился на выпускнице гимназии золотой медалистке Екатерине Волжиной. Прожили недолго, но на всю жизнь остались добрыми друзьями. Бывший муж часто навещал Екатерину Павлов­ну и даже, случалось, останавли­вался у нее. Так было и в 1929 году, когда Горький вернулся из Сорренто.

Именно здесь его вновь увиде­ла после тридцатилетней разлуки Ольга Юльевна.

«Передо мной сидел старик с густыми опущенными седыми усами; волосы на голове стояли ежиком; на нем был пиджак, во­ротничок и галстук — ничего по­хожего на моего нижегородского Алексея с блузой и длинными во­лосами».

Вот только глаза оставались такими же синими и молодыми, о чем она и сказала ему с улыбкой.
1   2   3   4   5   6

Похожие:

Уроки любви iconУроки на производстве и уроки – экскурсия
Уроки на производстве и уроки-экскурсии — это уроки, пе­ренесенные с определенной учебной задачей непосредственно на предприятие...

Уроки любви iconКриворізька загальноосвітня школа №109
Добрый день, дорогие друзья! Сегодня мы с вами поговорим о любви. О любви в разных ее проявлениях. О любви прекрасной, возносящей...

Уроки любви iconРомантический тур Легенда Любви
Индия одна из древнейших и красивейших стран, которая подарила миру легендарную науку о любви «Камасутру» и не менее легендарный...

Уроки любви iconТема: Уроки Любви Николая Чудотворца
Цели занятия: познакомить учащихся с жизненным подвигом Николая Чудотворца, его главными добродетелями, развивать внимание к своему...

Уроки любви iconПрограмма рассчитана на 8 дней ( 7 ночей) и включает в себя
Дополнителные уроки английского в музеях, зоопарках, океанариумах. Данные уроки разработаны специально для школьников и будут проводиться...

Уроки любви icon«Страна Любви великая страна»
Цели: вместе со старшеклассниками раскрыть мир чувства любви, познакомить учащихся с понятием «любовь», с основными чертами глубокой...

Уроки любви iconУроки с предметами, которые есть в каждом доме
Все предметы, использованные в этой книге, можно найти в любом доме. Стиль автора прост и доступен для каждого. Уроки короткие и...

Уроки любви iconКонструирование изделий из простых геометрических фигур
Уроки трудового обучения охватывают широкий круг вопросов по промышленной техники и технологии изготовления изделий. Эти уроки дают...

Уроки любви iconУроки, случаи,- иредохраненіе и лѣчѳвіе
...

Уроки любви iconПрограмма по духовно-нравственному воспитанию «уроки нравственной жизни»
В основе духовно-нравственной жизни на Руси было воспитание воли, души, ума и сердца на началах любви, добра и красоты; формирование...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница


<