Перевод: София Лорие (под ред. В. Зеленского), Спб.: Азбука, 2001




НазваниеПеревод: София Лорие (под ред. В. Зеленского), Спб.: Азбука, 2001
страница76/81
Дата публикации30.04.2013
Размер12.2 Mb.
ТипРеферат
uchebilka.ru > Психология > Реферат
1   ...   73   74   75   76   77   78   79   80   81
может быть определен с первого взгляда, это, вне всякого сомнения, случается
далеко не всегда. Как правило, только внимательное наблюдение, взвешивание и
оценка всех свидетельств позволяют получить уверенное классифицирование.
Однако простой и ясный фундаментальный принцип двух противоположных
установок в реальной действительности чрезвычайно усложняется и выполняется
с трудом, поскольку каждый индивид является исключением из правил.
Следовательно, можно никогда не дать описание типа, не важно, насколько оно
завершенное, которое возможно было применить более чем к одному индивиду,
несмотря на тот факт, что в некоторых случаях оно способно охарактеризовать
тысячи других. Сходство - это одна сторона человека, уникальность,
неповторимость - другая. Классификация не объясняет индивидуальной психики.
И тем не менее понимание психологических типов открывает дорогу к более
лучшему уяснению человеческой психологии вообще.
Дифференциация типа часто наступает очень рано, настолько рано, что в
некоторых случаях следует говорить о ней как о врожденной. Самым ранним
знаком экстраверсии у ребенка является его быстрая адаптация к окружающей
среде и то необычное внимание, которое он уделяет объектам, в особенности
тем эффектам, которые он на них оказывает. Страх перед объектами минимален -
ребенок живет и перемещается среди них с уверенностью. Его способность к
пониманию быстрая, но не точная и не аккуратная. Развивается он более
быстро, чем интровертный ребенок, так как он менее рефлективен и обычно
бесстрашен. Он не чувствует преграды между собой и объектами и может поэтому
играть с ними свободно и учиться через контакт с ними. Ему нравится доводить
свои начинания до крайности, он выказывает склонность к риску. Все неведомое
и неизвестное для него соблазнительно.
Обратная картина: одним из самых ранних признаков интроверсии у ребенка
выступает рефлективная задумчивая манера его поведения, отмеченная
застенчивостью и даже страхом перед незнакомыми объектами. Очень рано
появляется тенденция отстаивать свои права над знакомыми объектами и
пытаться овладеть или управлять ими. Ко всему неизвестному такой ребенок
относится с недоверием: внешние влияния обычно воспринимаются с сильным
сопротивлением. Ребенок желает все делать своим путем и ни при каких
условиях не будет подчиняться тому правилу, которое он не может понять.
Когда он задает вопросы, то делает это не из любопытства или желания
произвести впечатление, но потому, что хочет, чтобы имена, значения, смыслы
и объяснения давали ему субъективную защиту против объекта. Я наблюдал
интровертного ребенка, который сделал свои первые попытки выйти на прогулку
лишь после того, как изучил имена всех предметов в комнате, до которых он
мог дотронуться. Таким образом, характерная оборонительная установка,
которую взрослый интроверт проявляет по отношению к объекту, может быть
подмечена у интровертного ребенка очень рано; точно так же можно очень рано
обнаружить у экстравертного ребенка уверенность в себе и инициативу,
счастливую доверительность в своих взаимодействиях с предметами. Это
действительно основная черта экстравертной установки: психическая жизнь, так
сказать, разыгрывается у индивида снаружи, в объектах и объективных
взаимодействиях. В крайних случаях возникает даже некий вид слепоты к своей
собственной индивидуальности. Интроверт, напротив, всегда действует так, как
будто объект обладает превосходящей силой, против которой он должен себя
защищать. Его реальный мир - это мир внутренний.
Тем не менее печально, что оба типа склонны отзываться друг о друге
крайне нелестно. Это обстоятельство немедленно поражает всякого, кто
занимается этой проблемой. И причина кроется в том, что сами психические
ценности имеют диаметрально противоположную локализацию у этих двух типов.
Интроверт видит все мало-мальски ценное для него в субъекте - то же самое
экстраверт видит в объекте. Эта зависимость от объекта кажется интроверту
знаком величайшей неполноценности, в то время как для экстраверта
озабоченность субъектом выглядит не чем иным, как инфантильным
аутоэротизмом. Отсюда и неудивительно, что оба типа часто вступают в
конфликт. Это не мешает, однако, большинству мужчин жениться на женщинах
противоположного типа. Такие браки ценны в смысле психологического симбиоза
и могут длиться "вечно", если партнеры не пытаются найти взаимное
"психологическое" понимание. Но эта фаза понимания составляет нормальное
развитие любого брака при условии, что партнеры имеют необходимый досуг или
потребность в развитии, хотя даже при наличии обоих этих условий требуется
известное мужество, поскольку существует риск разрушения супружеского мира.
При благоприятных обстоятельствах эта фаза в жизненной судьбе обоих типов
наступает автоматически, по причине того, что каждый тип является примером
одностороннего развития. Один развивает только внешние отношения и
пренебрегает внутренними - другой развивается изнутри, а внешнее оставляет в
застое. В определенное время у индивида возникает потребность развить то,
что пребывало у него в запустении. Развитие приобретает форму дифференциации
определенных функций, к которым я должен теперь перейти в обзоре их значения
для типологической проблемы.
Сознательное психическое есть средство для адаптации и ориентации и
состоит из ряда различных психических функций. Среди них можно выделить
четыре основных: ощущение, мышление, чувство, интуиция. В ощущение я включаю
все восприятие с помощью чувственных органов; под мышлением я имею в виду
функцию интеллектуального познания и формирования логических заключений;
чувство - функция субъективной оценки; интуицию я понимаю как восприятие с
помощью бессознательного или восприятие бессознательных содержаний.
Настолько, насколько позволяет мой опыт, эти четыре базовые функции
кажутся мне достаточными, чтобы выразить и представить многочисленные виды
сознательной ориентации. Для полной ориентации все четыре функции должны
сотрудничать на равных: мышление облегчает познание и суждение, чувство
говорит нам, в какой степени и как та или иная вещь является для нас важной
или не является таковой, ощущение должно передавать нам с помощью зрения,
слуха, вкуса и т. д. сведения о конкретной реальности, а интуиция позволяет
нам угадывать скрытые возможности в подоплеке происходящего, поскольку эти
возможности также принадлежат целостной картине данной ситуации.
В действительности, однако, эти базовые функции весьма редко или
никогда не дифференцируются единообразно и равно согласно нашему хотению.
Как правило, одна или другая функция занимает главное место, в то время как
остальные остаются недифференцированными на заднем плане. Таким образом,
существует много людей, ограничивающих себя восприятием простой конкретной
реальности, без какого-то размышления о ней или принятия в расчет
определенных чувственных оценок. Их также весьма мало волнуют возможности,
скрытые в ситуации. Таких людей я описываю как ощущающие типы. Другие
ориентированы исключительно тем, что думают, и попросту не способны
приспособиться к ситуации, которую они не могут понять интеллектуально.
Таких людей я называю мыслительными типами. Третьи, в свою очередь, во всем
руководствуются исключительно чувством. Они просто спрашивают себя, приятна
ли им та или иная вещь или неприятна, и ориентируются по своим чувственным
впечатлениям. Это чувствующие типы. Наконец, интуитивы не обеспокоены ни
идеями, ни чувственными реакциями, ни реальностью предметов, а целиком
отдают себя во власть соблазнительных возможностей и без сожаления оставляют
те ситуации, в которых не "чуют запаха" возможностей новых.
Каждый из этих типов представляет свой вид односторонности, тот вид,
который усложнен спецификой интровертной или экстравертной установки, с ним
связанной. Именно из-за этой усложненности я был вынужден упомянуть об этих
функциях-типах, и это возвращает нас к вопросу об односторонности
интровертной и экстравертной установок. Эта односторонность могла бы
приводить к полной утрате психического равновесия, если бы не была
скомпенсирована бессознательной контрпозицией. Исследование бессознательного
показывает, например, что наряду с сознательной установкой интроверта
существует бессознательная экстравертная установка, которая автоматически
компенсирует его сознательную односторонность.
Хотя практически можно предположить существование общей интровертной
или экстравертной установки, строгий научный исследователь не может оставить
суть на откуп интуиции, а должен позаботиться о действительном представлении
материала. Тогда мы обнаружим, что ни один индивид не является просто
экстравертом или интровертом, но что он оказывается таким в одной из своих
функций. Возьмем, например, мыслительный тип: большинство сознательного
материала, который он представляет для наблюдения, состоит из мыслей,
заключений, размышлений, так же как и действий, аффектов, оценок и
восприятий интеллектуального характера или, по крайней мере, из материала,
напрямую зависящего от интеллектуальных посылок. Мы должны интерпретировать
саму природу его общей установки из специфики этого материала. Материал,
представляемый чувствующим типом, будет другого вида, то есть чувства и
эмоциональные содержания всех сортов, мысли, размышления и восприятия,
зависящие от эмоциональных посылок. И только из специфической природы его
чувств мы сможем сказать, к типу какой установки он принадлежит. Вот почему
я упоминаю здесь эти функции-типы, потому что в индивидуальных случаях
интровертные и экстравертные установки никогда не могут быть демонстрируемы
per se (сами по себе), - они появляются только в виде специфики
господствующей сознательной функции. Аналогично не существует общей
установки бессознательного, но лишь типично модифицированные формы
бессознательных функций, и лишь путем исследования бессознательных функций и
их особенностей может быть научно установлена бессознательная установка.
Едва возможно говорить о типических бессознательных функциях, хотя в
экономии психического приходится приписывать некоторую функцию
бессознательному. Лучше всего, я думаю, выражаться осторожно в этом
отношении, и я не могу пойти дальше утверждения, что бессознательное
настолько, насколько мы можем видеть его присутствие, имеет компенсаторную
функцию в сознании. То, что бессознательное существует в самом себе,
является бесполезной спекуляцией. По самой своей природе оно выходит за
рамки всякого познания. Мы просто постулируем его существование на основе
его продуктов, таких как сновидения и фантазии. Но хорошо установленным
фактом в научной практике является то, что, например, сновидения практически
всегда имеют содержание, которое может изменять сознательную установку, и
это оправдывает нас в утверждении о компенсаторной функции бессознательного.
Помимо этой общей функции бессознательное обладает также функциями,
которые могут становиться сознательными в других условиях. Мыслительный тип,
например, должен с необходимостью подавлять и исключать чувство, насколько
это возможно, так как ничто не расстраивает мышление так сильно, как
чувство, и чувствующий тип подавляет мышление, поскольку нет ничего более
вредного для чувства, нежели мышление. Подавленные функции переходят в
ведение бессознательного. Подобно тому как только один из четырех сыновей
Horus (Гора) имел человеческую голову, так, согласно правилу, только одна из
четырех базовых функций является полностью сознательной и достаточно
дифференцированной, чтобы свободно управляться волей, другие же остаются
отчасти или полностью бессознательными. Эта "бессознательность" не означает,
что, например, мыслительный тип не сознает свои чувства. Он знает свои
чувства очень хорошо, настолько, насколько он способен к интроспекции, но он
отвергает любую их ценность и заявляет, что они не имеют на него влияния.
Поэтому они нападают на него неожиданно, против его воли, и, будучи
спонтанными и автономными, они в конце концов присваивают себе ту самую
ценность, в которой его сознание им отказывает. Они активируются
бессознательной стимуляцией и в действительности образуют нечто вроде
контрличности, чье существование может быть установлено только при анализе
продуктов бессознательного.
Когда та или иная функция не оказывается "под рукой", когда она
воспринимается как нечто, что беспокоит дифференцированную функцию: внезапно
возникает и затем судорожно исчезает вновь, - когда она носит обцессивный
характер или упрямо не показывается в случае наиболее острой потребности в
ней, тогда она несет в себе все качества квазибессознательной функции. Могут
быть отмечены и другие особенности: в связи с ней всегда присутствует что-то
недостоверное, как будто она содержит элементы, собственно, ей и не
принадлежащие. Таким образом, бессознательные чувства мыслительного типа
оказываются исключительно фантастического характера, зачастую в гротескном
контрасте с крайне рационалистическим интеллектуализмом его сознательной
установки. Сознательное мышление такого типа целенаправленно и
контролируемо, но его чувство импульсивно, неконтролируемо, легко поддается
переменам настроения, иррационально, примитивно и в той же степени архаично,
что и чувства дикаря.
То же самое истинно и в отношении любой функции, подавленной в
бессознательное. Она остается неразвитой, сплавленной вместе с элементами,
ей, по сути, не принадлежащими, в архаическом состоянии, поскольку
бессознательное в нас является остатком непобедимой природы, точно так же
как оно является матрицей-маткой нашего нерожденного будущего. Неразвитые
функции всегда оказываются зародышевыми, поэтому неудивительно, что иногда в
течение жизни возникает потребность в дополнении и изменении сознательной
установки.
Отдельно от свойств, мной уже упомянутых, неразвитые функции обладают
дополнительной особенностью, заключающейся в том, что, когда сознательная
установка интровертна, они экстравертны, и наоборот. Следует поэтому ожидать
обнаружения экстравертных чувств у интровертного интеллектуала, что,
возможно, как раз и было выражено таким типом, однажды сказавшим: "До обеда
я кантианец, но после обеда я ницшеанец". В своей привычной установке, на
которую указано, он интеллектуал, но при стимулирующем воздействии хорошего
обеда волны дионисийства прорывают его сознательную установку.
Как раз здесь мы встречаемся с огромной трудностью в диагностике типов.
Наблюдатель видит проявления обеих составляющих: сознательной установки и
автономных явлений бессознательного. И он оказывается в затруднении: что
следует приписывать сознательному, а что бессознательному? Различительный
диагноз может быть основан только на внимательном изучении качеств
наблюдаемого материала. Мы должны пытаться обнаружить, какие явления
возникают вследствие сознательно выбранных мотивов, а какие оказываются
спонтанными, и так же должно быть установлено, какие из них адаптированы, а
какие имеют неадаптированный архаический характер.
Теперь должно быть достаточно ясно, что сами качества главной
сознательной функции, то есть сознательной установки как целого, оказываются
в жестком контрасте с качествами бессознательной установки. Другими словами,
мы можем сказать, что между сознательным и бессознательным обычно существует
противоположение. Это противоположение, однако, не воспринимается как
конфликт до тех пор, пока сознательная установка не слишком одностороння и
не слишком отдалена от установки бессознательной. Но если случится обратное,
то кантианец будет неприятно удивлен своим дионисийским двойником, у
которого обнаружатся весьма неподобающие кантианцу импульсы. Его сознание
почувствует необходимость подавить эти автономные проявления, и, таким
образом, возникнет конфликтная ситуация. Тотчас же бессознательное войдет в
активную оппозицию к сознанию, оно попросту откажется быть подавленным.
Верно, что некоторые обозначенные сознанием проявления подавить не столь
трудно, но тогда бессознательные импульсы попросту отыщут другие отдушины,
которые будет не так-то легко обнаружить. И поскольку эти фальшивые клапаны
безопасности открыты, человек уже находится на пути к неврозу. Косвенные
выходы, конечно, могут быть сделаны доступными пониманию путем анализа и уже
затем подвергнуты вновь сознательному подавлению. Но это не загасит их
инстинктивного динамизма, а лишь отбросит еще дальше на задний план, пока
понимание непрямого маршрута, избранного бессознательными импульсами, не
приведет с собой понимание односторонности сознательной установки. Одно
должно сменить другое, так как оно прежде всего было не чем иным, как
односторонностью, активировавшей бессознательную оппозицию; и проникновение
в бессознательные импульсы полезно лишь тогда, когда оно эффективно
компенсирует эту односторонность.
Изменение сознательной установки - дело нелегкое, потому что любая
привычная установка является, в сущности, более или менее сознательным
идеалом, освященным обычаем и исторической традицией, и основана на
материковой породе врожденного темперамента данного человека. Сознательная
установка по своей природе всегда является мировоззрением (Weltanschauung),
если это не религия в открытом виде. Это как раз то, что делает проблему
типологии столь важной. Противоположение (противостояние) между типами - это
не просто внешний конфликт между людьми, но это источник бесконечных
внутренних конфликтов, причина не только внешних споров и неприязней, но и
нервных болезней, и психического страдания. Кроме того, это тот самый факт,
который обязывает нас, врачей, постоянно расширять свой медицинский кругозор
и включать в него не только общие психологические точки зрения, но также и
вопросы, связанные со взглядами на жизнь и на мировые проблемы того или
иного больного.
В рамках одной лекции я не могу, конечно, дать вам развернутую идею
глубины и масштаба этих проблем. Я должен довольствоваться общим изложением
главных фактов и их приложений. Для более полного уточнения всей проблемы я
должен порекомендовать вам свою книгу "Психологические типы".
Резюмируя, я бы хотел подчеркнуть, что каждая из двух общих установок,
интроверсия и экстраверсия, проявляет себя в индивиде особым образом, через
преобладание одной из четырех основных функций. Строго говоря, не существует
чистых и неразложимых интровертов и экстравертов, а есть только интровертные
и экстравертные функциональные типы (функции-типы), такие как мыслительные
типы, ощущающие типы и так далее. Существует, таким образом, по крайней мере
восемь ясно различаемых типов. Очевидно, что можно при желании увеличить это
число, если, скажем, каждую из функций разложить на три подгруппы, что было
бы возможным эмпирически. Можно, например, легко разделить мышление на три
хорошо известные формы: интуитивное и спекулятивное, логическое и
математическое, эмпирическое и позитивное. Сходные подгруппы могут быть
образованы и для других функций, например в случае интуиции, имеющей как
интеллектуальный, так и эмоциональный и сенсорный аспект. На этом уровне
может быть образовано большое число типов, каждое новое подразделение
становится все возрастающе утонченным.
В завершение необходимо добавить, что я не рассматриваю классификацию
типов согласно интроверсии и экстраверсии и четырех базовых функций как
единственно возможную. Любой другой психологический критерий может служить
не менее эффективно в качестве классификатора, хотя, на мой взгляд, другие
не обладают столь обширным практическим значением.
3. Психологическая теория типов
[Лекция, прочитанная на Конгрессе швейцарских психиатров (Цюрих, 1928)
и опубликованная как "Psychologische Typologies ("Психологическая
типология") в "Seelenprobleme der Gegenwart" (Zurich, 1931). При подготовке
настоящей работы был использован (с изменениями) русский перевод с
немецкого, сделанный А. М. Боковиковым и опубликованный /134- С.90-110/]
Характер - это сложившаяся устойчивая индивидуальная форма
человеческого бытия. Поскольку эта форма воплощает в себе как физическую,
так и психическую природу, то общая характерология представляет собой учение
о признаках как физического, так и психического свойства. Необъяснимое
единство живого существа является причиной того, что физический признак есть
не просто физический, а психический - не есть просто психический.
Неразрывность и целостность природы ничего не ведает о тех несовместимостях
и различиях, которые вынужден устанавливать человеческий разум, чтобы суметь
проложить дорогу к пониманию.
Различение тела и разума - это искусственная дихотомия, дискриминация,
которая, несомненно, в большей степени основывается на своеобразии
познающего интеллекта, чем на природе вещей. В действительности же взаимное
проникновение телесных и психических признаков столь глубоко, что по
свойствам тела мы не только можем сделать далеко идущие выводы о качествах
психического, но и по психической специфике мы можем судить о
соответствующих телесных формах. Последнее, конечно, потребует от нас
несравненно больших усилий, но, пожалуй, не из-за того, что психика
оказывает меньшее влияние на тело, чем тело на психику, а потому, что если
начинать с психического, то нам придется делать вывод по неизвестному об
известном, тогда как в противном случае у нас есть преимущество: ведь здесь
мы можем отталкиваться от известного, то есть от видимого нами тела. Вопреки
психологической теории, которая якобы у нас сегодня существует, психическое
все же намного бесконечнее и темнее, чем видимая поверхность тела.
Психическое по-прежнему является чужой, неизведанной страной, из которой к
нам поступают лишь косвенные известия, передаваемые через подверженные
всевозможным иллюзиям функции сознания.
Следовательно, более безопасным представляется путь от внешнего к
внутреннему, от известного к неизвестному, от тела к психике. Поэтому все
попытки создания характерологии начинались снаружи. К ним относятся такие
методы предков, как, например, астрология, которая даже обращалась к
звездам, чтобы постичь те линии судьбы, начала которых лежат в человеческом
сердце, а также хиромантия, френология Галля и физиогномика Лафатера.
Недавние попытки подобного рода представлены графологией, физиологической
типологией Кречмера и кляксографическим методом Роршаха. Как видно, путей от
внешнего к внутреннему, от телесного к психическому вполне достаточно. Такое
направление от внешнего к внутреннему должно быть путем исследования до тех
пор, пока не будут с достаточной надежностью установлены определенные
элементарные психические состояния. Но как только это произойдет, путь может
стать обратным. Тогда мы сможем поставить вопрос: каково телесное выражение
конкретного психического состояния? К сожалению, мы еще не настолько
продвинулись в данной области, чтобы быть в состоянии вообще затрагивать
этот вопрос, потому что основное условие, а именно удовлетворительная
констатация психического состояния, еще далеко не выполнено. Более того, мы
лишь начали упражняться в расстановке психического инвентаря, да и то не
всегда успешно.
Простая констатация того, что определенные люди выглядят так-то и
так-то, совсем ничего не будет значить, если она не позволит нам сделать
вывод о соответствующем содержании. Мы только тогда будем удовлетворены,
когда узнаем, какой вид психического соответствует определенным физическим
качествам. Тело без психики нам ни о чем не говорит, так же как - позволим
себе встать на точку зрения психического - душа ничего не может значить без
тела. Если мы теперь собираемся по какому-нибудь физическому признаку судить
о соответствующем ему психическом качестве, то мы делаем это, как уже было
сказано, по известному о неизвестном.
Я, к сожалению, вынужден подчеркивать эту мысль, поскольку психология
является самой молодой из всех наук и поэтому находится во власти
предрассудков. Тот факт, что психология, в сущности, была открыта лишь
недавно, является непосредственным доказательством того, что нам
потребовалось слишком много времени для отрыва психического от субъекта и
тем самым выделения его в качестве предмета объективного познания.
Психология как естественная наука - это фактически приобретение самого
последнего времени, поскольку до сих пор она была таким же фантастическим
продуктом произвола, как и средневековая естественная наука. Считалось, что
психологией можно распоряжаться. И этот предрассудок ощутимо следует за
нами. Психическая жизнь - это нечто самое непосредственное, а поэтому вроде
бы и самое знакомое, даже более чем знакомое: она зевает нам в лицо, она
раздражает нас банальностью своей нескончаемой повседневности, мы даже
страдаем от этого и делаем все возможное, чтобы о ней не думать. Из-за того,
что психическое представляет собой самое непосредственное явление, из-за
того, что мы сами являемся психическим, мы вряд ли можем предположить
что-либо иное, чем то, что мы знакомы с ним глубоко, основательно и долго.
Поэтому каждый не только имеет свое мнение о психологии, но и убежден, что
он, само собой разумеется, лучше всех в ней разбирается. Психиатры, которым
приходится сражаться с родственниками и опекунами своих пациентов,
понятливость которых (родственников и опекунов) уже стала притчей во языцех,
были, пожалуй, первыми людьми, которые в качестве профессиональной группы
столкнулись с бытующим в массе слепым предрассудком, что в психологических
вопросах каждый понимает больше любого другого, что, впрочем, не мешает и
самому психиатру разделять это мнение. Причем доходит до того, что он
вынужден признать: "В этом городе вообще только два нормальных человека.
Профессор В. - второй".
В психологии сегодня нужно, в конце концов, прийти к пониманию того,
что психическое - это нечто совершенно неизведанное, хотя оно и кажется
абсолютно знакомым, и что психику другого каждый знает, пожалуй, лучше, чем
свою собственную. Во всяком случае, для начала это было бы весьма полезным
эвристическим предположением. Ведь именно из-за непосредственности
психических явлений психология и была открыта так поздно. А поскольку мы
стоим еще только у истоков науки, постольку у нас отсутствуют понятия и
определения, с помощью которых мы могли бы охватить известные нам факты.
Первые у нас отсутствуют, последние (факты) - нет; более того, они теснят
нас со всех сторон, мы даже завалены ими в отличие от других наук,
вынужденных их разыскивать, а естественное группирование их, как, например,
химических элементов или семейства растений, опосредуется нами наглядным
понятием апостериори. Совсем иначе, однако, обстоит дело с психикой; здесь
со своей эмпирически-наглядной установкой мы просто попадаем в непрерывное
течение наших субъективных психических явлений, и если из этого потока вдруг
всплывает всеобъемлющее общее понятие, то оно является не более чем простым
симптомом. Раз мы сами являемся психическим, то, позволяя исполниться
психическому процессу, мы почти неизбежно растворяемся в нем и тем самым
лишаемся способности познающего различения и сравнения.
Это только одна трудность; другая заключается в том, что по мере
отделения от пространственного явления и приближения к беспространственности
психического мы теряем возможность точного количественного измерения. Даже
констатация фактов становится затруднительной. Например, если я хочу
подчеркнуть недействительность какой-либо вещи, то говорю, что я только
подумал. "У меня даже и мыслей таких не было бы, если бы не... и вообще я
такого не думал". Замечания подобного рода доказывают, какими туманными
являются психические факты или, точнее сказать, насколько неопределенно
субъективными они кажутся, ибо на самом деле они столь же объективны и
определенны, как и любое другое событие. "Я действительно подумал так-то и
так-то, и отныне это всегда будет присутствовать в моих действиях". Даже к
такому, можно сказать, само собой разумеющемуся признанию многие люди должны
буквально-таки продираться, порой при огромном напряжении моральных сил.
Именно с этими трудностями мы сталкиваемся, когда делаем вывод по известному
внешнему явлению о состоянии психического.
Отныне область моих изысканий сужается с клинической констатации, в
самом широком смысле, внешних признаков до исследования и классификации всех
психических данных, которые вообще могут быть выявлены и установлены. Из
этой работы сначала возникает психическая феноменология, которая делает
возможным появление соответствующего структурного учения, а уже из
эмпирического применения структурного учения вытекает наконец
психологическая типология.
Клинические исследования основываются на описании симптомов, и шаг от
симптоматологии к психической феноменологии можно сравнить с переходом от
чисто симптоматической патологии к знаниям о патологии клеточной и патологии
обмена веществ, ибо психическая феноменология позволяет нам увидеть процессы
заднего плана психического, лежащие в основе возникающих симптомов.
Общеизвестно, что это стало возможным благодаря применению аналитического
метода. Сегодня мы обладаем действительным знанием о психических процессах,
вызывающих психогенные симптомы. Этим знанием является не что иное, как
учение о комплексах, которое, собственно, и оказывается основой психической
феноменологии. Что бы ни действовало в темных подпочвах психического -
разумеется, на этот счет существуют разнообразные мнения, - несомненно, по
крайней мере, одно: прежде всего это особые аффективные содержания, так
называемые комплексы, которые обладают определенной автономией. Мы уже не
раз сталкивались с выражением "автономный комплекс", однако, как мне
кажется, оно часто употребляется неправомерно, тогда как некоторые
содержания бессознательного и в самом деле обнаруживают поведение, которое я
не могу назвать иначе как "автономным", подчеркивая этим их способность
оказывать сопротивление сознательным намерениям, появляться и исчезать,
когда им заблагорассудится. Как известно, комплексы - это прежде всего такие
психические величины, которые лишены контроля со стороны сознания. Они
отщеплены от него и ведут особого рода существование в темной сфере
бессознательного, откуда могут постоянно препятствовать или же содействовать
работе сознания.
Дальнейшее углубление учения о комплексах последовательно приводит нас
к проблеме возникновения комплексов. На этот счет также существуют различные
теории. Но как бы то ни было, опыт показывает, что комплексы всегда содержат
в себе нечто вроде конфликта или, по крайней мере, являются либо его
причиной, либо следствием. Во всяком случае комплексам присущи признаки
конфликта, шока, потрясения, неловкости, несовместимости. Это так называемые
"больные точки", по-французски "betes noires", англичане в связи с этим
упоминают о "скелетах в шкафу" ("skeletons in the cupboard"), о которых не
очень-то хочется вспоминать и еще меньше хочется, чтобы о них напоминали
другие, но которые, зачастую самым неприятным образом, напоминают о себе
сами. Они всегда содержат воспоминания, желания, опасения, обязанности,
необходимости или мысли, от которых никак не удается отделаться, а потому
они постоянно мешают и вредят, вмешиваясь в нашу сознательную жизнь.
Очевидно, комплексы представляют собой своего рода неполноценности в
самом широком смысле, причем я тут же должен заметить, что комплекс или
обладание комплексом не обязательно означает неполноценность. Это значит
только, что существует нечто несовместимое, неассимилированное, возможно
даже, какое-то препятствие, но это также и стимул к великим устремлениям и
поэтому, вполне вероятно, даже новая возможность для успеха. Следовательно,
комплексы являются в этом смысле прямо-таки центром или узловым пунктом
психической жизни, без них нельзя обойтись; более того, они должны
присутствовать, потому что в противном случае психическая деятельность
пришла бы к чреватому последствиями застою. Но они означают также и
неисполненное в индивиде, область, где, по крайней мере сейчас, он терпит
поражение, где нельзя что-либо преодолеть или осилить; то есть, без
сомнения, это слабое место в любом значении этого слова.
Такой характер комплекса в значительной степени освещает причины его
возникновения. Очевидно, он появляется в результате столкновения требования
к приспособлению и особого, непригодного в отношении этого требования
свойства индивида. Так, комплекс становится для нас диагностически ценным
симптомом индивидуальной диспозиции.
На первый взгляд кажется, что существует бесконечное множество
вариантов комплексов, но их тщательное сравнение дает относительно малое
число основных форм, и все они надстраиваются над первыми переживаниями
детства. Так и должно быть, потому что индивидуальная диспозиция вовсе не
приобретается в течение жизни, а, являясь врожденной, становится очевидной
уже в детстве. Поэтому родительский комплекс есть не что иное, как
проявление столкновения между реальностью и непригодным в этом смысле
свойством индивида. Следовательно, первой формой комплекса должен быть
родительский комплекс, потому что родители - это первая реальность, с
которой ребенок может вступить в конфликт.
Поэтому существование родительского комплекса, как ничто другое, выдает
нам наличие у индивида особых свойств. На практике, однако, мы вскоре
убеждаемся, что главное заключается отнюдь не в факте присутствия
родительского комплекса, а, скорее, в том, как этот комплекс проявляется в
индивиде. Здесь имеются самые разные вариации, и, пожалуй, только малую их
1   ...   73   74   75   76   77   78   79   80   81

Похожие:

Перевод: София Лорие (под ред. В. Зеленского), Спб.: Азбука, 2001 iconЖизнь счастливого человека (А. Маслоу)
«ммк», №2010 опубликовал эту статью, подготовленную по материалам книг «Классики менеджмента» / Под ред. М. Уорнера: Пер с англ под...

Перевод: София Лорие (под ред. В. Зеленского), Спб.: Азбука, 2001 iconЕ. Базанов, А. Дубянский, Н. Перевезенцева Художник А. Борина Верстка...
Б25 Маркетинговые коммуникации: интегрированный подход / Перевод с англ под ред. С. Г. Бо­жук. — Спб: Питер, 2001. — 864 с.: ил....

Перевод: София Лорие (под ред. В. Зеленского), Спб.: Азбука, 2001 iconБ. Керниган, Д. Ритчи Язык программирования Си Издание 3-е, исправленное...
К36 Язык программирования Си.\Пер с англ., 3-е изд., испр. Спб.: "Невский Диалект", 2001. 352 с.: ил

Перевод: София Лорие (под ред. В. Зеленского), Спб.: Азбука, 2001 iconКнига адресована широкому кругу серьезных читателей, в том числе...
Пер с англ под ред. В. Г. Трилиса. — К.: «София»; М.: Ид «София», 2003. — 336 с

Перевод: София Лорие (под ред. В. Зеленского), Спб.: Азбука, 2001 iconЭймор Д. Электронный бизнес: эволюция и/или революция.: пер с англ
Дойль П. Маркетинг, ориентированный на стоимость / Пер с англ под ред. Ю. Н. Каптуревского. Спб: Питер, 2001. 480с

Перевод: София Лорие (под ред. В. Зеленского), Спб.: Азбука, 2001 iconКраткое пособие по практическим умениям Под редакцией проф. Д. Ф. Костючек
Акушерство и гинекология: Краткое пособие по практическим умениям / Под ред. Д. Ф. Костючек. Спб: Спбгма, 2001. 116 с

Перевод: София Лорие (под ред. В. Зеленского), Спб.: Азбука, 2001 iconИммануэль Валлерстайн. Анализ мировых систем и ситуация в современном...
Книга представляет собой первый в нашей стране сборник статей одного из самых интересных западных историков и социологов американца...

Перевод: София Лорие (под ред. В. Зеленского), Спб.: Азбука, 2001 iconЯсные сны
Перевод: А. П. Исаева Л. А. Маклакова под ред. Л. И. Жеребцова Редактор: И. Старых

Перевод: София Лорие (под ред. В. Зеленского), Спб.: Азбука, 2001 iconКухлевский Д. С, Радченко М. Г. П84 Профессиональная разработка в...
П84 Профессиональная разработка в системе 1С: Предприятие 8 (+CD) / Под ред. М. Г. Радченко. — М.: «1с-паблишинг»; спб.: Питер, 2006....

Перевод: София Лорие (под ред. В. Зеленского), Спб.: Азбука, 2001 iconФигуры Танатоса: Искусство умирания. Сб статей / Под ред. А. В. Демичева,...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница


<