Татьяна Устинова Богиня прайм тайма




НазваниеТатьяна Устинова Богиня прайм тайма
страница10/23
Дата публикации12.12.2013
Размер3.43 Mb.
ТипДокументы
uchebilka.ru > Военное дело > Документы
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   23
* * *


– Мама?

Тишина, полусвет, дрожание сухих цветов в высокой вазе.

Алина стянула куртку, пристроила ее на вешалку и послушала немного.

Никаких звуков.

Неслышно вышла заспанная Муся, привалилась бочком к косяку, подумала и потерлась шеей.

Алина присела на широкую скамейку, стоявшую под вешалкой, и по одному расшнуровала башмаки.

Муся подумала и еще потерлась. Потом подошла, присела и брезгливо понюхала ботинки.

– Привет, – сказала ей Алина и погладила по макушке. Муся ловко увернулась. Алина еще не мыла рук, а Муся была чистюля. – Ты одна? А мне показалось, что мама приехала.

– Приехала, приехала, – донеслось из кухни. – Я не слышала, как ты вошла!

Алина сунула ноги в тапки, посмотрелась на себя в большое зеркало, отразившее ее всю вместе с Мусей.

Собственный вид оптимизма ей не добавил – тени под глазами, синева на висках, волосы как будто поблекли, зато Муся на заднем плане была хороша.

Распушив хвост, она охотилась на Алинины ботинки.

Конечно, она понимала, что это просто башмаки и охотиться на них нет никакого интереса, но тем не менее делала это, и так, чтобы Алина непременно видела, – утешала.

Алина специально постояла возле нее, дав понять, что хозяйка ее усилия оценила, и прошла на кухню.

Мать сидела за столом под низким абажуром и читала книгу, сдвинув на кончик носа очки.

Вид иронический.

– Привет, мамуль!

– Привет.

– Что ты делаешь? – Алина за ее спиной подошла к плите и стала по очереди поднимать крышки. В одной сковородке была жареная картошка, в другой котлеты, а в третьей цветная капуста, тоже жареная. Алина схватила котлету и откусила половину – внезапно так захотелось есть, что даже живот подвело.

– Руки вымой, душа моя!

– А что ты делаешь? – Алина прожевала полкотлеты и сунула в рот остатки. – И почему здесь?

– Я читаю, – ответила Ирина Михайловна. – То есть это мне так кажется, что я читаю! А здесь я потому, что твой отец уехал за какими то грибами в Тверскую область. Помнишь Якова Ильича?

Алина промычала нечто невразумительное, из чего никак нельзя было сделать однозначный вывод, помнит она Якова Ильича или нет.

– А что ты читаешь? – Это она уже из ванной спросила.

– О, боже, боже. Биографию Вивьен Ли. Якобы.

– Почему якобы?

– Да потому что это не чтение, а упражнение для слабоумных! Я все еще не слабоумная, как это ни странно. Издательство “Ваза”, слышала ты про что либо подобное?! Мичуринский полиграфкомбинат.

– А что? – Алина рассеянно рассматривала себя в зеркало. – Плохо написано?

– Ужасно, – пожаловалась мать, появляясь на пороге. – Бумага ужасная. Перевод ужасный. Мусенька, иди, девочка, я тебе котлетку положу! Оказывается, у Вивьен была сумочка из “патентованной черной кожи”!

Господи, патентованная кожа! И знаешь, что это означает?

– Что?

– Лаковая! – сказала мать в сердцах. – У людей это называется лаковая кожа, и никакая не патентованная!

Господи, где их учат языкам, этих так называемых переводчиков!

Алина улыбнулась.

Ирина Михайловна говорила по английски и по французски, и вдвоем с отцом они объездили весь мир.

Отец был инженер и строил электростанции в Иране, в Индии, в Китае и даже на Мадагаскаре, кажется. Везде она находила себе занятие, без дела никогда не сидела, к семидесяти годам сохранила чувство юмора, некоторую резкость в оценках и известное фрондерство.

Отец ее обожал, и Алина всегда грустила, когда они справляли очередные “тридцать пять лет со дня свадьбы”.

У них получилось, а у нее нет. Так обидно. Почему у нее не получилось? Она так старалась.

Она была очень хорошей женой – гладила рубашки, принимала гостей, жарила котлеты. И еще шила во времена беспросветной бедности, когда купить юбку было не на что. И еще вязала – красиво получалось! Мама ее научила и шить, и вязать, потому что считала, что “девочка должна все это уметь”! И постоянно приводила в пример дочек английской королевы, которые шили солдатам рукавицы.

Алина очень хорошо помнила, как заработала первые деньги – тысячу семьсот рублей, сумасшедшая сумма!

Она даже не знала, как донесет их домой, ей было страшно, что по дороге у нее их украдут. Она донесла, и ничего не украли, и у них был праздник с шампанским и копченой колбасой. Алина Храброва очень любила копченую колбасу, больше любых других деликатесов!

На свои бешеные деньги она купила отцу куртку в очень шикарном, только что открывшемся магазине на Новом Арбате, и дубленку мужу и маме, тоже что то очень ценное.

Как она собой гордилась, как чувствовала себя хорошей дочерью и самой лучшей женой! Даже в зеркало на себя смотрела по другому. Когда смотрела, думала что то вроде – вот портрет настоящей женщины, умеющей зарабатывать и любящей свою семью больше всего на свете!

Когда все кончилось? Из за чего?

Работы все прибавлялось, это точно.

Однажды в “Останкино” она шла по коридору – просто так, за сигаретами, что ли, или в буфет, и ее окликнул Сережа Соловьев, давний друг, большой начальник и начинающий продюсер.

Тогда такие профессии – продюсер – значились только в титрах американского кино.

– Алинка, давай сюда!

– Что?

– Давай, давай быстрей!

Он затащил ее в комнатенку, где стояли стул, стол и камера. Она даже не успела как следует объяснить ему, что идет за булкой или сигаретами, да он и не слушал.

За камерой стоял оператор.

– Эта? – обидно спросил он, посмотрев на нее. – Куда такую дылду? Она ни в один кадр не войдет!

– Твое дело снимать, – отозвался Соловьев.

– Сереж, что ты придумал?

Соловьев сунул ей какой то текст, листочек упал, она нагнулась, чтобы поднять его.

– Ничего такого особенного. Читай отсюда и пару раз улыбнись.

Текст был про развитие овощеводства в условиях пустынь и полупустынь – откуда они его выкопали?!

Алина прочла и ослепительно улыбнулась под конец, думая о том, что Соловьев полоумный, а буфет сейчас закроют.

– Теперь давай отсюда!

“Оттуда” она тоже прочитала. Это была пользовательская инструкция к факсу на английском языке.

Алина дочитала до “in this case use button number 5” и опять ослепительно улыбнулась в финале.

– Все, – сказал Соловьев. – Свободна.

– Вот спасибо тебе, – поблагодарила Алина язвительно. – Я теперь без обеда останусь!

– Похудеешь, – пообещал Сергей. – Станешь еще краше. Хотя ты и так хороша!

Через неделю ей позвонили и сказали, что она прошла конкурс на место ведущего в новостях, что американская сторона, пересмотрев претендентов, выбрала именно ее, и нужно быстренько принести в международный отдел паспорт, чтобы также быстренько поехать поучиться в Нью Йорк.

Сказать, что это был миллион по трамвайному билету, – значит не сказать ничего.

Потом она десятки раз повторяла эту историю в многочисленных интервью, с которыми к ней приставали журнальные девочки с истовым карьерным огнем в глазах, которым до смерти хотелось узнать – как?!

Как выходят в звезды такой величины?! Как простые редакторши становятся Алиной Храбровой?! Как делаются такие карьеры?!

Она рассказывала, и ей никто не верил, конечно.

Это было слишком просто и слишком обыкновенно, а потому не годилось, и она перестала рассказывать.

История про Роже Вадима и Катрин Денев была гораздо красивее и, главное, гораздо правдоподобнее, особенно в отечественном сознании, предписывающем каждой красивой женщине иметь надлежащего мужчину, который, собственно, и создает из нее звезду. Чтобы ей было чем развлекаться на досуге, пока он делает свои надлежащие деньги.

Никто не знает, какую цену надо заплатить. Никто не знает, чего это стоит.

Никто не видел и никогда не увидит, как она, приехав к двум часам ночи домой, плачет, сидя в куртке на краю ванной, потому что нет сил раздеться, а утром все начнется сначала. Плачет и гладит сонную Мусю, которая вопросительно трется о колени и мечтает, что ее сейчас будут кормить – раз уж приехала, давай ужинать, что ли!

Никто и никогда не узнает, как трудно удержаться на вершине – одной. “Ты доберешься, – сказал ей как то Соловьев, тоже вышедший в телевизионные монстры. Они курили на лестнице в “Останкино”, сидя рядышком, как влюбленные на крылечке, а впереди еще была почти целая ночь работы. – Ты влезешь на эту свою вершину, и будет тебе там одиноко и холодно, а впереди только новая вершина”.

Она тогда решила, что он все выдумывает. Она подумала, что ей то уж точно не будет ни холодно, ни одиноко, только бы влезть!

Она влезла и осталась там одна, и ледяной ветер – перемен, новых назначений, уволившихся и вновь пришедших начальников, постоянной, безжалостной, сумасшедшей конкуренции – пробирал ее до костей.

И только одна мысль настойчиво возилась в голове – она ведет хорошую, крепкую еженедельную программу на четвертом канале.

Теперь нужно долезть до “Новостей” на первом или на втором.

Она добралась и до “Новостей”, и до кремлевских концертов, и до новогодних “огоньков”, и “специальных выпусков” на Первое мая и Седьмое ноября.

Муж ушел, но не сразу. Последние пять лет он только и делал, что пытался “поставить ее на место”, “вернуть на землю”, “вправить мозги”. Он как будто задался целью извести ее, потому что под конец она очень уж его раздражала, он сильно старался, и у него получалось, потому что он знал о ней все. Где больно, где страшно, что любимо, а что презираемо. Он расставлял ей ловушки с искусством монаха времен святой инквизиции, выслеживающего ведьму. Он не уставал повторять ей, что она – слишком высокая, слишком здоровая – “кровь с молоком, клубника со сливками, пошлость какая!” – слишком “грудастая”, чтобы быть настоящей звездой!

Почему то он искренне считал, что “настоящими звездами” могут быть лишь субтильные, непременно бледные и всегда находящиеся на грани обморока трепетные лани.

Потом пошли слухи о ее связи с Башировым.

Алина развелась.

Мужа нет.

Дети не родились.

Очередная вершина взята – “Новости” на втором канале, вечерний выпуск, прайм тайм, и впереди только следующая вершина. Собственная аналитическая программа, первый канал или что то в этом роде.

С некоторых пор оказалось, что и на этой вершине она едва держится.

“Ты сука. Ты ничтожество. Ты никто, и я от тебя избавлюсь.

Тебя никто сюда не звал. Убирайся обратно. Здесь не любят прохиндеек и проституток. Здесь никто не станет с тобой шутить. Убирайся, или ни один твой любовник не сможет опознать твой разукрашенный труп”.

Вдруг что то подкатило к глазам и горлу, очень острое, болезненное, большое, и стало невозможно дышать, и в глаза будто воткнулась раскаленная проволока, и пришлось схватиться за раковину.

Не смей об этом думать.

Перестань.

Сейчас же.

Ничего не помогало, и она открыла воду, нагнулась и сунула лицо под холодную струю. Висок заломило, и это оказалось спасением.

В этой тупой боли была обыденность, и исчезла раскаленная проволока, и Алина как то сразу осознала себя в собственной квартире, в своей ванной – в безопасности.

По крайней мере, пока.

– Алина?.. Ты что там? Давай к нам, мы с Мусенькой ужинать хотим.

Алина Храброва завернула кран, осторожно промокнула лицо – тереть нельзя, мать моментально заметит, что красное, и гримерша завтра заметит что нибудь, и не отвертеться будет от вопросов, отвечать на которые она не могла.

– А папа на сколько уехал?

– На три дня, но ты не волнуйся, я не стану утомлять тебя своим видом слишком долго.

– Мама!

– Что Алексей?

Алина поковыряла картошку и налила себе воды в стакан. Есть почему то расхотелось.

– Да ничего. Все то же. Новостей никаких нет, и… знаешь, мне иногда кажется, что лучше бы их сразу убили, чем такая… неизвестность. И этого парня я знаю, Вадима Грохотова, который пропал. Ужасно.

– Ужасно, – согласилась мать. – А ты не думаешь, что вы совершенно напрасно бросили его одного? Что вы должны… проявить какое то участие. Помочь. А?

– Мам, ему никак нельзя помочь! Ну что мы можем?! Полы у него помыть, как ты собиралась? Или яд кураре в аптеке купить, чтобы он не мучился?!

– Ты говоришь глупости.

– Возможно, – согласилась Алина. – И даже скорее всего. Но я правда не знаю, как ему помочь.

Я даже не знаю, как мне помочь себе самой, вслед подумала она, но вслух это говорить было нельзя.

Зазвонил телефон. Муся недовольно дернула ушами и мягко спрыгнула со стула на пол. Задрала морду и посмотрела вопросительно. После ужина следовало идти на диван, валяться и смотреть телевизор. У Муси были устойчивые привычки.

Алина нагнулась погладить ее и рассеянно сказала в трубку:

– Да?

– Алина?

Голос мужской, совсем незнакомый.

Муся брякнулась на бок, разбросала лапы и подставила живот – чешите теперь, раз уж никто на диван не идет.

Алина дотянулась и стала чесать.

– Да, это я.

– Это Ники Беляев, добрый вечер.

Она даже сразу не поняла, что за Ники. Кто это такой?

Ах да. Оператор. Глаза как у компьютерного злодея.

– Здравствуйте, Ники.

– Мне нужно с вами поговорить, – сказал он решительно. – Можете?

– Завтра могу, – ответила она. Его решительность ее рассмешила. Как будто он предлагал ей выйти за него замуж. – Я буду на работе после одиннадцати…

– В студии не годится, – отрезал он. – Я могу сейчас подъехать, если вы разрешите. Или встретимся где нибудь на нейтральной территории. Можете?

– На какой… территории? – переспросила она.

Разговаривать было неудобно, потому что Муся отодвинулась еще дальше, перевернулась на другой бочок, и теперь, чтобы чесать ей живот, приходилось сильно наклоняться.

Господи, что ему надо?! Зачем он звонит? О чем он хочет с ней разговаривать?!

– В кафе или в ресторане. Вы сейчас не слишком заняты?

Алина перестала гладить кошку и села прямо. Муся посмотрела с осуждением. Потом встала и вышла.

– Ники, о чем вы говорите?! Какое кафе с рестораном?! Давайте завтра в моем кабинете!

– Давайте сегодня, я к вам подъеду через полчаса и времени много не отниму. И клянусь вам, что я не сдам в прессу адрес вашей квартиры!

– А что за срочность такая?! И почему именно сейчас? Мы с вами всю неделю встречаемся и могли уже сто раз поговорить…

– Алина, я хотел бы поговорить про… верстку.

И про разные… информационные сообщения. Вы… можете?

Из за того, что она недавно думала об этом в ванной и даже хваталась за край раковины так, что больно было пальцам, Алина сильно струсила.

– Алина? Что вы молчите?

Ирина Михайловна показалась на пороге и посмотрела вопросительно. Кажется, ее привела бдительная Муся.

– Алин, чай будем пить?

– Будем.

– Але, – сказал в трубке Ники, – вы со мной разговариваете или еще с кем то?

– Сама не знаю, – призналась Алина. – Ладно.

Приезжайте. Я живу на Ленинских горах, ехать очень просто.

Она назвала адрес и осторожно постучала трубкой о стол, словно вытряхивая из нее голос Ники Беляева.

В конце концов он защищал ее на том собрании, и у него очень темные глаза!

Пусть приезжает.

– У тебя еще сегодня гости?

– Это с работы, мам, – со вздохом сказала Алина и поднялась. – Наш главный оператор. Только что вернулся из Афгана. Он как раз с Ольгой Шелестовой там был. Наверное, его придется кормить, так что давай я разогрею.

Он приехал неожиданно быстро, и Алина, услышав его звонок, испытала даже некоторое дамское волнение, позабавившее ее.

Нет, не дамское, а школьное.

Именно школьное, когда по пути к двери непременно нужно посмотреться в зеркало – все ли в порядке? – расправить плечи, подтянуть живот и вообще несколько “накрахмалиться”.

– Здравствуйте, Ники, проходите, пожалуйста.

Он шагнул и замер, испытывая те самые чувства того самого бедолаги слона, что влез в посудную лавку.

Помещение было просторным и не то чтобы богатым, а стильным, как определил он для себя. Высокие потолки, никаких дверей. Только колонночка отделяла “холл” от гостиной, в которой работал телевизор, лежал белый ковер и стояла английская корзиночка с вязанием. Розовая плитка, а за ней светлый паркет, и на этой плитке ее ботинки, наверное, сняла и бросила, когда приехала. Сухие цветы в китайской вазе, высокое зеркало и скульптура – пара бронзовых негритосов, слившихся в жарких объятиях.

Негритосы показались Ники неприличными, и он от них отвернулся.

Широкий коридор поворачивал направо, и за поворотом угадывалось еще какое то пространство, а из гостиной выходили две или три двери, и Ники совсем упал духом.

Все это было так не похоже на его собственный быт, будто он случайно заглянул в окно Букингемского дворца, как раз когда королевская семья собиралась на свой five o'clock tea!

– Алина, где вы сядете, в гостиной или на кухне?

Здравствуйте, молодой человек!

– Здравствуйте, – пробормотал Ники, тараща глаза и очень стараясь делать это незаметно.

– Это моя мама, Ирина Михайловна. Мама, это Ники… Никита Беляев.

– Ники? – переспросила дама. – Очень интересно.

В “Адъютанте его превосходительства” был, помнится, Микки. Это вы оттуда слямзили?

Дама была очень красивой.

Ники имел своеобразные представления о красоте и возрасте – его собственной матери чуть за пятьдесят, и она давно была старухой, и выглядела старухой, и одевалась соответственно.

Эта дама значительно старше его матери – и сказочно хороша собой. И молода!.. Она была высокой, почти вровень с Алиной, в черных брюках и голубом свитере.

На носу очки, в руке газета, и губы накрашены!..

– Так что за Ники?

Он объяснил про Никиту и про то, что имя ему не нравится, а обе дамы снисходительно выслушали его.

– Мы будем на кухне, мам, – сказала Алина, когда он договорил, и ему показалось, что спрашивалось просто так, для протокола.

– Тебе помочь?

– Нет, все готово. Ники, вы будете ужинать?

Ужинать он решительно отказался.

Он вообще не особенно любил есть в гостях, да еще в таких сложных “гостях”, в каких оказался сейчас! Его всегда это смущало – когда он ел, а на него смотрели.

В ресторанах – другое дело, там все едят и никто ни на кого не смотрит, а здесь…

Кроме того, после еды он моментально начинал засыпать и плохо соображал.

А ему сегодня надо быть очень умным и убедительным.

– Нет, как же? – даже не поняла Алина Храброва. – Вы с работы и не станете ужинать?! Так не годится, нужно поесть.

Ники решил, что лучше он немедленно уедет, и пусть она думает о нем что хочет, чем станет есть в ее присутствии!

Ну, не может он, и все тут! И что она к нему пристала?!

– Тогда кофе, – сказала она решительно. – Или чай?

– Кофе, – выбрал он.

– Хорошо, кофе и бутерброды. Проходите. В ванной можно помыть руки.

Следом за ней по широкому полукруглому коридору, где стояли еще одна ваза и антикварный столик, а на столике лежали газеты и очки, он прошел в кухню и приткнулся на первый попавшийся стул.

– Может, на диван пересядете? Там места больше, – предложила она, не оборачиваясь.

Ники готов был провалиться сквозь землю.

Зачем он приехал?!

Совершенно неожиданно он решил, что должен с ней поговорить, и позвонил, и настаивал, и все было очень просто до тех пор, пока он не увидел ее в голубых джинсах и короткой черной майке. Волосы подколоты вверх так, что торчат очень светлые игривые хвостики и открыта шея, длинная и стройная, как у античных богинь.

Ужас.

Абсолютно серьезно и даже вдумчиво она готовила ему кофе, доставала из холодильника какой то сыр и выкладывала его на тарелке, и длинный батон в аппетитно шелестящей бумажке, и твердую палку копченой колбасы, и какие то сладости в деревянной тарелочке.

Он смотрел.

Алина Храброва на собственной кухне разительно отличалась от Алины Храбровой в коридорах эфирной зоны.

Ни та, ни другая не могли иметь к нему никакого отношения, и он все время строго напоминал себе: только этого нам и не хватает в дополнение ко всем нынешним радостям нашей жизни!

Еще более строго он говорил себе, что она звезда и, должно быть, стерва, а он, уезжая в Афганистан, слезно прощался с Леной, тогдашней “девушкой его жизни”, и даже собирался ей позвонить, и вообще Алина Храброва не может и не должна не то чтобы волновать его, но даже думать о ней как о чем то реальном – нелепо и странно!

Она не могла быть реальной.

Она на одной стороне земли, а он на другой.

Все это он строго сказал себе два раза подряд, а потом еще раз напомнил.

А потом повторил.

Примерно с пятого раза все получилось.

Вот теперь он вооружился мудростью с головы до ног, и ему никто не страшен. Даже Алина Храброва на ее собственной кухне.

– Пейте, – сказала она, поставила чашку, пристроилась напротив и подвинула к нему пепельницу и пачку диковинных сигарет с зажигалкой. – И бутерброды ешьте, Ники! Вы же с работы!

Он промычал, соглашаясь.

– Ну вот. Значит, есть хотите. Когда я приезжаю домой, у меня от голода в глазах темно! Еле до холодильника дохожу.

Ники улыбнулся, прихлебывая огненный кофе.

Какой еще холодильник?! Она неземное создание, суперзвезда и волшебная фея. У нее не может темнеть в глазах от голода. Она должна питаться розовым лепестком, пыльцой нарцисса и глотком серебряной утренней росы.

Фея закурила и рассеянно сунула зажигалку в собственную пустую чашку. Ники смотрел на нее во все глаза.

Он не знал тогда, что у нее есть удивительная способность терять зажигалки, очки, деньги и туфли – прямо на пороге магазина, когда каблуки застревали в решетке. Оказавшись босиком, она оглядывалась и растерянно смотрела на свою босую ногу, как на нечто ей не принадлежавшее.

Он не знал, что она близорука и поминутно ищет очки, когда ей нужно что нибудь рассмотреть. Он не знал, что она варит кофе, от которого в лучшем случае немедленно повышается кровяное давление, а в худшем случается гипертонический криз. Не знал, что она язвительна, остроумна и, когда хохочет, закидывает голову так, что открывается античная шея. Что после бокала шампанского у нее сильно краснеют щеки, и она очень этого стесняется и никогда не пьет “на людях” ничего, кроме минеральной воды.

Он и не подозревал, что все это в скором времени станет приводить его в восторг и собственная неконтролируемая нежность будет до смерти пугать его.

Иначе он отступил бы немедленно, прямо сейчас.

Или не отступил бы?..

И только предчувствие настойчиво шептало ему, что нужно бежать, но он никогда не слушался своих предчувствий.

– Почему вы не едите?

– Я ем, – сказал он с досадой и, чтобы она успокоилась, положил рядом с собой бутерброд. Алина тут же подала ему салфетку.

Покорившись, он взял и салфетку.

– Я хотел поговорить с вами об этом вашем придурке, который…

– Тише! – приказал она, поднялась, перебежала плиточно ковровое пространство кухни и задвинула обе створки высоких раздвижных дверей. – Не кричите, Ники. Я не хочу, чтобы мама…

– Да, простите, – сказал он, понизив голос, – я не подумал.

Алина села и стала искать зажигалку. Он не сразу понял, что именно она ищет, и некоторое время просто наблюдал с интересом.

Она осмотрела стол, потом широкий подоконник, на котором стояли диковинные цветы и маленькие штучки, которые Ники хотелось потрогать. Потом пошарила в карманах джинсов и беспомощно оглянулась на плиту.

Ники, слава богу, догадался и вытащил зажигалку из ее чашки.

– О, господи, – пробормотала суперзвезда, – как она туда попала?..

– Понятия не имею, – признался развеселившийся Ники и протянул ей зажигалку, как то благополучно миновав вечную мужскую затею с вытягиванием руки, чирканьем колесиком, поднесением неравномерного пламени, от которого нужно успеть отшатнуться и непременно попасть в него сигаретой, а не волосами и не носом! Почему то это считалось проявлением галантности – “дать прикурить даме”. Ники такую галантность не признавал, и оказалось, что Алина не признает тоже.

Он глотнул кофе и покосился на бутерброд.

Следовало переходить к делу, а он никак не мог собраться с мыслями. Вернее, мысль у него была только одна, и она казалась ему абсолютно верной, он сто раз со всех сторон обдумал ее и загорелся непременным желанием изложить. Теперь эта превосходная мысль казалась ему страшно глупой и неважной, ради нее не стоило и тащиться в ночь полночь, обременять собой звезду.

Звезда подумала и тоже налила себе кофе.

У нее были длинные пальцы и высокая грудь, которую плотно облегала черная майка.

Ники посмотрел и отвел глаза.

Примерно после восьмой, а может, девятой романтической истории с очередной “девушкой его жизни” женская грудь, как основная составляющая романтизма, перестала занимать его воображение, а тут вдруг опять… заняла.

Храброва была с другой стороны Земли. Нет, с другой стороны Луны. Ее грудь уж точно не могла иметь к нему никакого отношения!

– Вы хотели мне что то сказать, Ники?

Да, он хотел. Он все время хотел изложить ей свою умную мысль. Тщательно обдуманную со всех сторон.

– Ники?

– Извините, – пробормотал он. Щеки у него вдруг покрылись кофейным румянцем и все лицо стало одного цвета – ровного, коричневого. Алина смотрела с интересом.

– Алина, я вот что подумал… Про эти записки.

Теперь он старательно отводил от нее глаза – на всякий случай, чтобы она не подумала, что он маньяк или извращенец. И потому, что очень старался, получалось так, что он все время смотрит именно на ее грудь.

Черт, черт, черт!..

– В последнем случае, который был… при мне… вы прочитали записку, и текст тут же кто то удалил. Я ее уже не видел.

– Да.

Ники воспрянул духом. Та самая конструктивная мысль вернулась в голову, можно было попробовать ухватить ее за хвост и надеяться, что она распугает все остальные, вовсе не конструктивные мысли… про грудь.

Давай. Отвлекись ты от этой груди, ей богу!.. Тебе не пятнадцать лет, в конце концов!..

– Значит, человек, который написал записку, видел, что вы пошли в свой кабинет смотреть верстку. Логично?

Она раскапывала пальцами орехи в вазочке и, когда он спросил, бросила это дело и уставилась на него.

– Почему?

– Потому что записку удалили, как только вы ее прочли. Я пришел через пять минут, и там уже ничего такого. Пусто.

– Ну и что?

– Смотрите. Бригада работает. До эфира пятнадцать минут. Вы заходите в свою комнату. Этот ваш… писатель знает, что вы пошли смотреть верстку, входит в систему и ждет пять минут. Считает до ста. Или до тысячи. Потом сообщение удаляет. Вот и все.

Алина, казалось, изучает его лицо.

Все таки у него чудовищные глаза. Такие бы графу Калиостро, а никак не этому парню с неопределенной внешностью и разноцветной физиономией!

– Что – все, Ники?

– Нам остается узнать, кто из вашей команды видел, что вы пошли читать верстку. А это точно не сорок человек!..

– Да все видели!

– Не правда, – сказал он хладнокровно. – Почему все то? Я вот, например, нет. Операторы и звуковики точно не видели, они в это время в студии. Зданович в аппаратной на третьем этаже. Кто остается? Выпускающий и пара редакторов. Разве нет?

Она молчала.

– Послушайте. – Ники зажег сигарету и почему то не стал курить. Дым приятно щекотал ему ноздри. – Если это кто то, допустим, из операторов, можно очень просто установить.

– Как?!

– Значит, кто то из них в это время болтался по коридору, следил за вами, а потом опрометью кинулся к компьютеру.

– Но мы то не установили!

– А вы думаете, что тот раз был последним? – спросил он.

Да. Конечно.

Конечно, он прав. Продолжение последует. Бог троицу любит. Один раз все сошло благополучно, и во второй тоже! Скорее всего сойдет и в третий.

– Я хотел вам предложить вот что. Как только вы… увидите что то такое в своей верстке, в ту же секунду, даже не читая, бегите в “новости” и смотрите, кто сидит за компьютером. Я думаю, что кто то один. Максимум двое или трое. Из них выбрать проще, чем из всей… бригады.

– Господи, я же не комиссар Рекс! – воскликнула она. – Что значит – бегите?! А если это случится не перед эфиром?! Перед эфиром в системе никто не сидит, а днем то все сидят!

– Да не все, – повторил он с досадой и ткнул в пепельницу сигарету. От нее отвалилась колбаска серого пепла. – С чего вы взяли, что все? Это вам кажется!

Корреспонденты на выездах, редакторы в курилках!

Операторов нет, и звуковиков тоже, что им днем в редакции делать! Ну, будет не три человека, а пять. А я попрошу Бахрушина, чтобы Кривошеев записи с камер слежения нам показал.

Храброва помолчала и поболтала в турке остатки кофе.

– Сварить еще? – спросила рассеянно.

– Нет, спасибо.

Как будто он сказал ей, что ни минуты больше не может прожить без ее кофе, она встала, подошла к плите и стала мыть турку. Потом насыпала в нее коричневый порошок. Головокружительный наркотический запах поплыл, наполнил воздух.

Ники следил за ней.

Зачем он полез в это дело?! Своих забот мало?! Драйва не хватает? Или чего там? Экстрима, что ли?

На данный момент Ники Беляеву вполне хватало и драйва, и экстрима. Бахрушин забрал кассету из диктофона и обещал что то такое с ней сделать, куда то отнести, но Ники, в отличие от них, выросших в теплицах и оранжереях и уверенных в том, что система их защищает, как защищала всегда, был убежден, что надеяться нужно только на себя.

Ники Беляев знал, что все на свете зависит вовсе не от меморандумов Генеральной ассамблеи ООН и не от конституции, а от того, какой именно человек оказался в данное время в данном месте.

Если плохой – ты пропал, и не спасут тебя ни меморандумы, ни законы.

Если хороший, значит, еще можно попробовать побороться вместе с ним, когда одному не под силу.

Может, это и была несколько упрощенная модель жизни, но Ники она подходила.

Кассета. Кассета и записка. Все дело в них.

Странно, что Бахрушин этого не понимает. Или он понимает, только с Ники не собирается делиться?!

Тогда, в ночном телевизионном коридоре, он решил было, что они друг другу сказали все, что хотели.

Взаимопонимание достигнуто, как говорила Алина Храброва в своих подводках.

Выходит, ни черта оно не достигнуто?

Ему было тяжело.

В силу характера Ники привык всегда чувствовать себя уверенно. Не было случая, когда бы он сомневался в правильности своих поступков и решений. Он очень любил себя, и его жизнь складывалась так, что он почти не ошибался – и не было случая разувериться в этой любви или собственной непогрешимости!

Вернувшись из Афганистана, он вдруг понял, что окружающие смотрят на него как то странно.

Подозрительно.

Он пытался не обращать внимания – в конце концов, это вовсе не его проблемы, кто и как на него смотрит! Он никому себя не навязывает и оставляет людям право думать все, что они хотят. Он пытался жить, как раньше, но это оказалось трудно – старые приятели как то непонятно косились, поводили шеями и быстро сворачивали разговор, а новые сотрудники все что то свистели друг другу в уши и замолкали, когда он входил.

Конечно, он добавил себе “мировой славы” тем самым выступлением на собрании, когда защищал Храброву, но не только в собрании было дело.

Похоже, все считали – вернулся, жив и невредим, “бросил своих на линии фронта”, “дезертировал с поля боя”, вот так. Никто и никогда не решился бы сказать это ему в лицо, но он знал, чувствовал – они думают именно так.

Может, только поэтому он и полез в проблемы Алины Храбровой.

Он никогда, никому и ничего не доказывал и всякие такие доказательства считал занятием страшно глупым и ненужным. Он не презирал себя, не мучился собственным несовершенством, не изводился мыслями об упущенных возможностях. Он слишком любил себя для этого.

Ему не было дела до окружающих, и он искренне считал, что, если он им тоже станет безразличен, в его жизни наступит долгожданная и полная гармония.

Окружающие вели себя странно, и Ники, привыкший ничего и никого вокруг себя не замечать, всей своей шкурой чувствовал эту странность, и она начала его пугать.

Для того чтобы отделаться от этого, следовало непременно совершить что нибудь более или менее героическое.

Спасти Алину Храброву от каких то подлецов, которые замучили ее. Вполне героический поступок, который примирил бы его с собой.

Внутренний разлад был несвойствен Ники Беляеву.

Алина налила ему кофе, положила под его локоть следующую салфетку и придвинула еще какие то вазочки.

Неловкость Ники росла пропорционально количеству предложенных салфеток.

Она не должна за ним ухаживать! Она… кто там?.. Ах да, фея, ангел божий, цветок роза, глоток росы, клочок тумана! Почему она подает ему кофе и салфетки и вскакивает, как самая обыкновенная женщина, как только чайник начинает свистеть, и суетится, и смотрит, сколько у него осталось в чашке?! И вообще у нее должен быть штат слуг и дворецкий в белом галстуке, который будет “неслышно возникать” в дверях, а “проворные лакеи” из серебряных кофейников станут подливать кофе в фарфоровые чашки… Или это чашки серебряные, а кофейники фарфоровые?

Или все наоборот?

Тут ему на глаза опять попалась ее грудь, и он понял, что всю эту мороку надо заканчивать. Немедленно.

Не допив, он поднялся из за стола, вызвал неодобрение громадной серой кошки, которая смотрела на него из угла дивана, почти не мигая, будто оценивала, и сказал, что, пожалуй, поедет.

– Только на работе никому ничего не рассказывайте, – попросил он. – Я потому, собственно, и приехал, чтобы не на работе… Короче, мне кажется, что вообще ни с кем это обсуждать не надо.

– Я обсудила только с Бахрушиным!

Ники кивнул, пошел к раздвижным дверям, но у самого выхода остановился и повернулся. Алина Храброва, оказавшаяся очень близко, немедленно уткнулась ему в живот, и он, как ужаленный, отскочил от нее, налетел на какую то высокую металлическую штуку на длинной ноге, та страшно загрохотала, поехала, Ники подхватил ее, задев по пути еще что то, кошка спрыгнула с дивана – вышел ужасный шум.

Алина смотрела с изумлением.

Наверное, он ведет себя неприлично. Вряд ли кто то еще отпрыгивал от нее с таким… заячьим энтузиазмом, особенно учитывая, что она не делала никаких попыток напасть на него.

– Простите, – пробормотал он.

– Ничего ничего, – ответила она насмешливо.

Из этого “ничего ничего” следовало, что он навсегда упал в ее глазах так низко, как только возможно. Ниже плинтуса, кажется, так теперь говорят. По крайней мере, он именно так это понял.

Ну и наплевать. Если я вам не подхожу, то и черт с вами!

Сопя и топая, он выскочил в просторный холл и обнаружил, что испытания еще не закончились. Красотка в голубом свитере и очках – ее мать – смотрела телевизор.

– Уже поговорили? – спросила она, поднимаясь.

Ники злобно ответил, что да, поговорили.

– Будьте осторожны за рулем, – безмятежно напутствовала его Алина, и он пообещал, что будет.

Они обе стояли у двери, провожая его, очень высокие, очень красивые, похожие друг на друга, в окружении мягкого света, высоких ваз, обнимающихся негритосов и японских циновок.

Никогда в жизни он еще не чувствовал себя так погано.

Дверь открылась, возвращая ему свободу, он неловко кивнул и опрометью кинулся в лифт.

– Странный молодой человек, – констатировала Ирина Михайловна и подхватила Мусю, тоже вышедшую провожать. – Что у него с лицом?

– Наверное, такой загар. Он только вернулся из Афгана.

Ирина Михайловна рассеянно почесала Мусю за ушком.

– Кого он так испугался?

– Меня, мам! Кого еще он мог испугаться!

– Ты к нему приставала?

– Ну конечно.

– А зачем он приезжал? Правда по делу?

– Правда.

– Или выдумал все?

– Мама, ничего он не выдумал! Или ты подозреваешь, что у меня с ним романтическая история?!

– Он не годится для романтических историй, – категорически заявила мать, – разве ты не видишь? Но ты можешь выйти за него замуж.

– Обязательно, – пообещала Алина Храброва.


1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   23

Похожие:

Татьяна Устинова Богиня прайм тайма iconТатьяна Устинова Татьяна Устинова Дом фантом в приданое
Алоизий? — спросила Маргарита, подходя ближе к окну. — Его арестовали вчера. А кто его спрашивает? Как ваша фамилия?

Татьяна Устинова Богиня прайм тайма iconТатьяна Устинова Татьяна Устинова Большое зло и мелкие пакости “Самый...
Школа сверху донизу сияла непривычными для этого часа огнями, но они не разгоняли, а уплотняли окружающую тьму

Татьяна Устинова Богиня прайм тайма iconТатьяна Устинова Татьяна Устинова Близкие люди
Едва успев открыть глаза. Кролик почувствовал, что сегодня все от него зависит и все на него рассчитывают. Это был как раз такой...

Татьяна Устинова Богиня прайм тайма iconПодруга особого назначения татьяна устинова
В это же самое время из кабинета исчезает пластиковая карта, на которой лежит ни много, ни мало полмиллиона швейцарских франков!...

Татьяна Устинова Богиня прайм тайма iconТатьяна Устинова Саквояж со светлым будущим
Воздвиженский злодеев, разумеется, ослушались. Только закончилось это весьма печально. Познакомиться с Борисом Головко на даче местной...

Татьяна Устинова Богиня прайм тайма iconТатьяна Устинова Пять шагов по облакам
Мелисса и Герман повздорили не на шутку, разговор закончился взаимными угрозами. А чуть позже Садовникова застрелили. Что ж, поделом...

Татьяна Устинова Богиня прайм тайма iconВосточной Европы" и нтервью агентству прайм-тасс президента компании "
Интервью агентству прайм-тасс президента компании "Квазар-Микро" Максима Агеева, только что назначенного на эту должность

Татьяна Устинова Богиня прайм тайма iconТатьяна Устинова Пороки и их поклонники
Машу сразу после смерти Лизаветы. Потом на шею Маше свалился сводный брат из провинции, а затем они оба исчезли. Обеспокоенный их...

Татьяна Устинова Богиня прайм тайма iconТатьяна Устинова Гений пустого места
Арину избил какой то хмырь, якобы из за денег Кузмина, который незадолго до смерти сделал ей предложение и говорил, что жутко разбогател....

Татьяна Устинова Богиня прайм тайма iconवती «богатая водами», букв перевод «текущая река» в индуизме богиня...
«богатая водами», букв перевод — «текущая река» — в индуизме богиня мудрости, знания, супруга Брахмы. Сарасвати осуществляет брак...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница


<