Татьяна Устинова Богиня прайм тайма




НазваниеТатьяна Устинова Богиня прайм тайма
страница5/23
Дата публикации12.12.2013
Размер3.43 Mb.
ТипДокументы
uchebilka.ru > Военное дело > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23
* * *


Из машин долго никто не выходил, а потом высыпалось сразу много людей – Ольга насчитала пятерых моджахедов. Трое были в национальной одежде, с “Калашниковыми”, белыми длинными мешками за спиной и почему то керосиновыми лампами на поясе. Остальные в джинсах и майках, но тоже с автоматами.

Паника разинула отвратительно смердящую пасть, одним броском приблизилась и посмотрела Ольге в глаза, готовая ужалить.

Ну что, поинтересовалась презрительно, как тебе еще и это? Все приключений не хватает, все драйва тебе подавай – так на, получи сколько хочешь этого самого драйва, хлебни сколько сможешь, только не подавись!

Журналистка! Ты трусишь, как кухарка, завидевшая мышь в крупе, – только и осталось тебе, что подхватить свой фартук, завизжать пронзительно, взлететь на табуретку и ждать, когда заявится на чай знакомый солдатик, выгонит из крупы мышь! Некуда тебе деваться вместе со всем твоим журналистским апломбом, профессионализмом и железной уверенностью, что редакционное удостоверение и “благородная миссия” делают тебя неуязвимой!

Вот сейчас, через десять секунд, они за тебя возьмутся. Им наплевать на твое удостоверение, “миссию” и на то, что ты гражданин свободной и далекой страны!

Они вообще вряд ли подозревают о том, что ты человек, чего уж говорить о гражданине! Им нет до тебя дела, даже этому нет, у которого французское имя и отец в Париже. Они рождены, чтобы убивать и получать за это деньги, и ты для них просто товар. Предмет торговли.

Только никто не станет тебя выкупать – у твоей страны масса других забот, и не на что тебе надеяться, это уж точно.

Никто не поднимет на ноги МИД, никто не станет заявлять никаких нот протеста и собирать для тебя деньги по всей державе – говорят, именно так собирали на немцев, угодивших в ловушку под Кундузом!

Если очень повезет, они убьют тебя быстро.

Не повезет, проведешь в плену десять лет и умрешь под пыльным глиняным забором ни к чему не пригодной истерзанной старухой с выбитыми зубами и лысой головой!

Ужалить? Прямо сейчас!

Но Ольга справилась – паника еще не знала о том, что она сильная личность и может справиться с чем угодно!

Она посмотрела в глаза своей панике – и победила, хоть на время. Зашипев, та уползла за ее спину и замерла над плечом, в любую секунду готовая вцепиться снова.

Гийом неторопливо снял смуглую руку со щитка и зачем то положил ее на переключатель передач.

Поближе к пистолету, поняла Ольга с некоторым запозданием.

Выходит, это чужие?! Это не свои?! Значит, и Гийом их боится тоже?!

Чужая отрывистая речь ударила в уши, как камнепад. Заговорили все разом и очень громко. Они всегда говорили так, что Ольга думала – вот вот подерутся.

Гийом слушал и молчал.

Пот потек за воротник и постыдно, насквозь, вымочил пояс штанов. Ольга шевельнулась на виниловом сиденье, чтобы хоть как то вытереть там, где было мокро.

Они все оглянулись на ее движение, хотя она не производила никаких звуков – наверное, так боковым, задним, черт знает каким зрением степной орел видит тень мыши, мелькнувшую на земле!

Ольга стиснула пальцы так, что стало больно ладоням. Они рассматривали ее какое то время, словно оценивали – или на самом деле оценивали? – и Гийом рассматривал вместе с ними, как будто впервые видел, а потом отвернулись и опять заговорили, громко и сердито.

Беседовали довольно долго – у Ольги от напряжения затекли плечи, на которые холодными змеиными кольцами давила паника.

Темнота сгущалась стремительно.

Плечи болели, и ладони тоже, и Ольга вдруг поняла, что до смерти устала… бояться. Невозможно бояться все двадцать четыре часа в сутки.

Невозможно.

Ни одна работа, ни один репортаж, даже самый блестящий, этого не стоит.

Потом все пятеро вскочили в свои машины, как то разом, моментально – и уехали.

Пыль заклубилась, заволакивая красные фонари тормозных огней, и расширяющийся конусами свет фар запрыгал по склону темных гор.

Гийом запустил двигатель, резко сдал назад и поехал в другую сторону, вниз и вправо.

Откуда он знает, куда ехать? Кругом все одинаковое, а в темноте вообще ничего нельзя разобрать!

Машину сильно трясло, сидеть было очень неудобно, и Ольга не сразу сообразила, что по прежнему стискивает кулаки, вместо того чтобы держаться хоть за что нибудь!

Она взялась за ручку на двери, из которой торчали виниловые кишки, радуясь тому, что это обычная автомобильная ручка, привычная и гладкая на ощупь.

– Что им было нужно?! И кто это?!..

– Никто. Крестьяне.

– С автоматами и на джипах?!

– Здесь все с автоматами и на джипах, леди. Здесь война.

– Я знаю, черт побери! – крикнула она. – Я спрашиваю, что им было нужно?!

Гийом выкрутил руль и нажал на газ. “Уазик” хрюкнул и рванулся вперед, не разбирая дороги. Впрочем, какие дороги?!

– Они ищут каких то людей. У этих людей информация, которая нужна… той стороне.

– Какой стороне?!

– Фахиму.

Ольга не стала переопрашивать – она понятия не имела, кто такой Фахим и что за “информацию” он может искать в горах, да еще под американским обстрелом.

Она не спросила, но Гийом сбоку быстро посмотрел на нее – понял, что не знает.

Журналистка чертова! Профессионал!..

– Фахим – командир самого крупного в этих местах отряда. Правая рука муллы Омара.

Ого! Мулла Омар – идеолог движения Талибан. Наверное, этот Фахим – большая шишка.

– Говорят, что он единственный, кто знает в лицо Аль Акбара. Информацию, которую он ищет, нужна именно Акбару.

– А… эти люди? Талибы?

Он ничего не ответил, и Ольга поняла, что вопрос глуп.

Гражданская война. Конечно.

Сегодня они талибы, завтра – моджахеды, послезавтра – воины Северного Альянса, а если образуется Южный, через три дня они станут его воинами. При этом все они – просто крестьяне.

Крестьяне возделывают поля.

Что это за поле, которое нужно вспахивать с помощью “калашей”, “винтов” и кривых, зазубренных ножей, специально предназначенных для того, чтобы выворачивать кишки?! Что вырастет на таком поле?!

Уже совсем стемнело, когда они добрались до камышовой будки, откуда уезжали. Журналистов не было видно, и лошадей, на которых они переправлялись через реку, тоже, зато возле пыльной коричневой стены курил Ники. Фары “уазика” выхватили его из темноты, словно моментальное фото, – чернота, ночь, стена и Ольгин оператор, моментально приставивший ладонь козырьком к глазам.

Гийом остановил машину, но двигатель не выключил и фары не погасил. И сам из машины почему то не вышел.

– Спасибо, – неловко сказала Ольга. – Так что насчет интервью?

Ники далеко в сторону отбросил сигарету – она прочертила в темноте длинную оранжевую дугу – и быстро пошел к машине.

– Никаких интервью, – ответил Гийом твердо. – Этот человек с вами?

– Где ты была?!

– Ники.

– Где ты была, я тебя спрашиваю?!

– Он с вами?

– Со мной, – согласилась Ольга со вздохом. Ей было смешно и немножко страшно – она еще никогда не видела Ники Беляева в таком гневе.

– Я, черт побери, с ней, – заорал он по английски, – и я, черт побери, за последние полчаса чуть не сдох! Ты что?! Ненормальная, в конце то концов?! – со слова “ненормальная” он почему то перешел на русский, и Ольга вдруг подумала быстро, что он непременно чем нибудь в нее швырнет. – Я не знаю, где ты!

Халед, придурок, тоже не знает! Здесь никто не знает, была ли ты вообще! Все журналюги давно уехали! Здесь целый день бомбят, блин! Эти твари, – кивок в сторону сидящих на корточках возле глиняного крылечка бородатых людей, – не скажут ни слова, хоть расстреляй их!

Куда ты поперлась?! Зачем с ним поперлась?!

– Скажите ему, что я перевезу вас через реку, – невозмутимо проговорил рядом Гийом. – Сейчас вы нигде не найдете лошадей.

– Вы очень любезны, черт вас побери! – проорал по английски Ники. – Так невозможно работать! В последний раз в моей жизни! – и опять по русски с не меньшим пылом:

– Я, блин, тут чуть не сдох, пока тебя дожидался!

– Ники, ты потом все мне скажешь. Садись, пока он предлагает. Где камера?

– Да камера то со мной, блин! Ты бы хоть думала иногда, что ты делаешь то?! Куда ты лезешь?! Все славы тебе не хватает или чего то еще не хватает?! – Он орал, тащил камеру, и втискивал ее на заднее сиденье, и пристраивал поудобнее, и засовывал голову за кресло, чтобы проверить, надежно ли она стоит, и рюкзак заталкивал в угол, чтобы он прижимал его драгоценную камеру, и от этого Ольге вдруг показалось, что он играет – как в театре.

Он должен был рассердиться, а она должна отчетливо понять, что он рассердился, и они оба должны выступить в паре – он справедливо гневается, она жалобно оправдывается. Зрители на галерке и в партере наблюдают.

Ей стало противно.

Ники одним движением закинул себя на заднее сиденье, и Гийом снова рванул машину, словно за ними гнались и уже настигали.

– Ты снял что нибудь?

– Снял, снял! Я хорошо все снял! А вот тебя где носило?! И как это ты с ним поперлась?! Да еще в горы, да еще под обстрел?!

– Он сказал мне, что в этих горах высадился десант и американцы сообщили, что, по их данным, со дня на день надо ждать штурма Мазари Шарифа.

– Иди ты! – вдруг тихо сказал Ники почти ей в ухо.

Она оглянулась и чуть не уткнулась носом в его щеку. – Так это… сенсация. То, чего так долго ждали большевики.

– Ну да.

– Даем в эфир?

– Ну, конечно!

Машину сильно трясло, и Ольга хваталась за все подряд. Ники подставил руку, и она схватилась за нее.

Рука была широкая и прохладная, и, взявшись за нее, Ольга вдруг подумала, что вернулась домой.

Шут с ним, пусть он орет. Пусть говорит всякие слова, довольно оскорбительные и несправедливые.

Пусть он даже просто изображает гнев – ей так нужно знать, что ему не все равно, что он ждал ее, всматривался в темноту, гадал, все ли с ней в порядке, курил, воображая себе всякие ужасы! Так нужно, особенно здесь, где никому нет дела до нее и до того, что она человек, что замерзла, устала, вымокла, еще когда переправлялась на лошади через Кокчу, и есть ей очень хочется, и она страшно, постыдно перетрусила, когда те высыпались из своих машин и Гийом переложил руку поближе к кобуре!

Под колесами “уазика” зашумела вода, машина, как ледокол, на две стороны разметывая волны, врезалась в реку.

Уже близко. Ольга посмотрела на часы – до выхода в эфир времени почти не оставалось, только доехать, смонтироваться и добраться до ACTED, где стояла машина Первого канала, набитая сложной аппаратурой и со спутниковыми антеннами на крыше, – форпост связи с “большим миром”. Эта машина служила всем – и Первому, и Российскому, и НТВ – и переезжала следом за перемещением военных и журналистов в те места, где назревали серьезные события.

Ольга опять посмотрела на часы – это всегда было делом нелегким, подсчитать, сколько сейчас в Москве, если в Афганистане пять часов вечера. Даже время здесь было каким то искривленным, не правильным. Почему то разница составляла полтора часа. Именно полтора. Это было очень неудобно, все путались, опаздывали или приезжали раньше и нервничали.

Непонятная страна – Афганистан.

Ники чуть сжал ладонь, и Ольга оглянулась, опять чуть не уткнувшись в его щеку.

– Что?

– А он точно знает про… Мазари Шариф?

– Ники, дадим как неподтвержденную информацию. Все равно ты на ночь глядя в пресс центр не поедешь!

– Не поеду.

– А если поедешь, тебе там никто ничего толком не скажет!

– Не скажет.

“Уазик” доскакал до “ровера” и остановился в двух шагах, сотрясаясь неровной дрожью и изрыгая клубы белого дыма. Ники выпрыгнул из машины и потянул за собой рюкзак.

– Как ты думаешь, сколько ему денег дать?

– Понятия не имею.

– Надо спросить, – озабоченно сказал ее оператор.

Они давно уже привыкли к тому, что здесь ничего не делается бесплатно – никогда.

В самом начале афганской эпопеи Ники сильно разрезал ладонь – оступился, упал на колени почти в середину огромной вонючей лужи, камеру удержал, а руку раскроил. Из раны капала кровь, промыть было нечем, а бинтовать прямо по грязи Ольга не решилась. Какие то люди – старик в ветхих, будто гнилых одеждах и мальчишка лет восемнадцати – вынесли им воды в железной миске, а потом потребовали с них денег за услугу. Они долго торговались, потому что старик упрямо твердил – сто долларов, а Ники, морщась и баюкая свою руку, также упрямо отвечал, что сто долларов не даст ни за что. Ольга помалкивала, почему то ей было стыдно и за себя, и за Ники, и вообще из за того, что жизнь так несправедлива.

Может, он нигде больше не сможет добыть свои сто долларов, этот гнилой старик?!

Ольга открыла дверцу и сказала Гийому:

– Большое спасибо. Все таки я надеюсь, что вы дадите нам интервью.

Он неожиданно улыбнулся – большая редкость.

Здесь никто не улыбался, особенно мужчины.

– Я дам вам интервью, когда закончится война.

Иными словами, никогда, поняла Ольга.

– Гийом, во всем мире положение в Афганистане вызывает интерес. Если мы не расскажем правду о том, что здесь происходит, люди будут думать… бог знает что.

– Откуда вы можете знать правду! – вдруг сказал он презрительно. – Вам нет дела до нас. Вам есть дело только до ваших чертовых сенсаций!

Ники замер за бампером “уазика” и, перехватив Ольгин взгляд, быстро покачал головой.

Хватит, вот как поняла Ольга этот жест. Остановись.

Она замолчала, хотя ей очень хотелось продолжать.

Этот человек был странным, непонятным, кажется, очень темпераментным, и все ее мечты о блистательном интервью встрепенулись, оживились, потянулись вверх.

Но она остановилась.

– Сколько мы вам должны?

Он опять усмехнулся, на этот раз неприятно. Или она его задела?..

– Двадцать долларов, – сказал он. – По моему, столько стоит переправа. Вас двое, значит, сорок.

Ольга вытащила из кармана несколько бумажек, которые Ники проводил пристальным орлиным взором, он всегда, казалось, еще раз все за ней проверял, и иногда это ужасно ее раздражало – как будто она не то чтобы полоумная, но все же малость не в себе, и ей доверяют, конечно, но не до конца.

Гийом сунул бумажки в карман.

– Будьте осторожны, – сказал он негромко. – Фахим охотится именно за журналистами.

И, не прибавив ничего больше и не взглянув на Ники, тронул свою сотрясаемую припадочной дрожью машину, и Ольга еще некоторое время смотрела, как пропадают и вновь появляются красные тормозные огни.

– Что он сказал про Фахима, я не понял? – негромко спросил Ники.

Ольга пожала плечами. Ей не хотелось рассказывать оператору о встрече в горах.

– Фахим – личность в этих краях известная, – задумчиво сказал Ники и посмотрел на нее внимательно. – Еще со времен Масуда и Хекматияра. Ольга, если ты хочешь мне что то сказать, скажи сейчас. Лучше будет, правда.

– А почему Фахим – известная личность? – быстро спросила она. Проницательность Ники иногда ее пугала.

Он пожал плечами.

– Очень богатый. Денежки получает напрямую от Али Аль Акбара. По крайней мере, так говорят. Очень жестокий. Неверным женам вспарывал животы и отрезал груди.

– О боже.

– Здесь так принято, – Ники пожал плечами. – Другое дело, что никто особенно не разбирается, верная она или неверная! Надоела, объявляешь ее неверной, и вперед, готово дело. Ни разводов тебе, ничего. Мечта просто.

– Ники!

– Я его снимал только один раз, давно. В Харге. Садись, поедем. Некогда.

Ольга смотрела на него во все глаза.

Она знала, конечно, что он классный оператор, очень ловкий, очень осторожный, профессиональный мужик, но иногда она не понимала, как ей следует реагировать на его слова.

Снимал Фахида?! В Харге?! Давно?!

Харга – самый крупный тренировочный лагерь талибов, строго охраняемый объект. Там учились убивать арабы из разных стран – Алжира, Эмиратов. Боснийцы, пакистанцы и даже чеченцы. Ходили слухи о том, что чеченцев держали в отдельном здании, потому что их жестокость пугала даже инструкторов на этой сверхсекретной базе.

– Ники, как ты попал в Харгу?!

– Ольга, мы смонтироваться не успеем. Я, правда, старался все… ровно снимать, чтобы ничего особенно не клеить. У меня там пара планов есть – красота! – Хвастался он так же профессионально и с удовольствием, как и снимал. – И с близкого расстояния! Один нашим отдам, а второй англичанам.

– Ники, ты не ответил.

– Оль, ну что я тебе отвечу? – спросил он и улыбнулся шаловливой улыбкой всеобщего любимца и баловня судьбы. У него это здорово получалось, и он пользовался этим. – Ну, снимал. Ну, договорился там с одним… Да сейчас это все уже не имеет значения, американцы все равно его разбомбили, лагерь то!

Ехали они долго, потому что в темноте все дороги оказываются длиннее и труднее, чем при свете дня, и Ольга все время засыпала и стукалась головой в стойку, а заботливый Ники все предлагал ей пересесть назад и подремать, но она ни за что не соглашалась.

Как только глаза закрывались, она видела одно и то же – серый склон в оспинах недавних взрывов, пыль и две машины, стремительно и неотвратимо приближающиеся к ней.

Что там, в этих машинах? Смерть? Плен?

А она так ни разу и не сказала своему мужу, что любит его!

Почему то дома это казалось смешным и неважным – как в глупых книгах или глупом кино! – и только здесь выяснилось, что это как раз и есть самое важное.

Собственно, только это и важно.

Почему она всегда считала, что еще успеется с этой дурацкой любовью, что надо переделать кучу разнообразных важных и нужных дел, а уж потом, когда нибудь, на досуге…

В какой момент она уверилась, что муж – величина в ее жизни постоянная и неизменная, как вчерашний закат и сегодняшний рассвет, что он никогда и никуда от нее не денется, они все успеют, “догонят”, как двоечники в школе, но потом, потом?!..

Ей некогда было особенно интересоваться им – к примеру, закатом она тоже не интересовалась, хоть и была осведомлена о том, что это на редкость красивое и величественное зрелище!

Она знала, что им очень повезло друг с другом. Они не были похожи в мелочах, зато одинаково относились к жизни – то есть к работе! Они никогда не мешали друг другу, не устраивали глупых сцен, не закатывали истерик, не останавливали друг друга, если нужно было срочно лететь в Грозный, скажем, первого января.

Ольга очень гордилась тем, что она такая умная и прогрессивная жена, а сейчас, трясясь по разбитой афганской дороге, вдруг усомнилась в этом.

Они не заговаривали о детях, и она считала, что это правильно – работа забирала все силы, какие уж тут дети! Но она понятия не имела, что по этому поводу думает ее муж, а спросить ей не приходило в голову.

Они никогда не обсуждали будущего – в смысле “сколько это будет продолжаться и когда это кончится?”. Ольга понятия не имела, сколько и когда.

И что они станут делать, когда кончится?

А если не кончится, значит, она так и умрет лауреатом Пулитцеровской премии – в лучшем случае! В худшем – прокуренной, ироничной, умной телевизионной каргой, знающей о жизни все, кроме правды.

Она разлепила глаза и посмотрела на темную дорогу, из которой фары “ровера” вырезали рельефный кусок – ямы, ухабы, заборы. Электричества здесь отродясь не было, и только одно здание сияло в кромешной тьме, как казино в Лос Анджелесе, – иранский военный госпиталь.

Значит, Кабул уже близко.

Ольга опять закрыла глаза.

Независимость.

Ну да. Конечно. Все дело в этой проклятой независимости.

Ты неуязвим, пока ни от кого не зависишь. С тобой ничего нельзя поделать, разве что огорчить немного.

Она знала, что Никогда не позволит себе “зависеть”.

Стоит только чуть чуть ослабить оборону, и конец. Все хорошо, пока ты наблюдатель, а не участник. Это участники играют “всерьез”, до крови разбивая головы, ломая руки, ноги, а иногда и шеи, а зрители лишь смотрят с трибун, так, чтобы все было видно, но вплотную не приближаются никогда! Ольга была абсолютно убеждена, что ни одна игра не стоит того, чтобы тебя вынесли с поля на носилках под белой простыней с расплывающимися пятнами алой крови.

Бахрушин любил ее, то есть как раз и бегал по самому краю обрыва, поминутно рискуя сорваться и сломать шею, а она позволяла ему любить себя, только и всего.

Ольга знала, что переживет все, что угодно, – разрыв, уход, развод, – именно потому, что она наблюдает, а не участвует. Участвовать ей было страшно и не хотелось.

Вот поэтому Ольга никогда не говорила ему, что любит его. Все ей казалось, что он этим “воспользуется”, а дать ему в руки такую власть над собой она была не в силах. Теперь она понимала, как это глупо!

Сегодня же перед эфиром она скажет ему, что жить без него не может, что непременно умрет, если только он посмеет разлюбить ее!

Ей вдруг представилась аппаратная, и шум прямого эфира, и обморочные голоса, и разноцветные полосы на мониторах, и часы с обратным отсчетом – “время пошло, всем внимание!”. И Бахрушин у дальней стены, синий свет отражается в очках, выражения лица не разобрать, и глаз не видно. Костя Зданович в наушниках, операторы, замершие за камерами, – такой привычный, такой знакомый, такой упоительный, сложный мир!

– Ники, нам в гостиницу надо заехать, у нас там кассеты.

– Нет там у нас никаких кассет, я все забрал.

Ольга умилилась:

– Умница ты моя!

– Я умница, но не твоя, – объявил он, притормаживая перед будкой со шлагбаумом. Из нее почему то никто не вышел. Иногда это означало, что можно проехать и без проверки. Правда, не было никаких гарантий, что вслед не начнут стрелять.

– А чья ты умница, Ники?

– Ничья. – Он еще постоял немного перед шлагбаумом, потом резко надавил на газ и сразу сильно забрал вправо, на всякий случай. – Я сам по себе. Я никого не трогаю, примус починяю, и меня тоже никто не трогает.

– С тоски помрешь.

– Не помру. У меня дел полно.

Все это было очень похоже на ее собственную жизненную позицию – должно быть, Ники такой же трус, как и она сама. Жаль только, поговорить с ним “о жизни и любви” никогда не удавалось. Он решительно ни о чем таком не разговаривал – переводил все в шутку или просто не отвечал.

Возле следующего поста оказалось много машин, и это было плохим признаком. Значит, чьи то документы вызвали у стражей порядка “законные подозрения”.

Небось будут шмонать долго. Значит, проверяют по одной машине – задирают коврики, копаются в “бардачках”, открывают багажники.

Всей этой затеи хватит как раз до утра.

Ники протиснулся между двумя “Тойотами”, ткнул “ровер” рылом в чей то бампер, и они посмотрели друг на друга.

– Ну что?..

– Что, что! Опоздаем на эфир, и все дела!

Ольга лихорадочно соображала. Опоздание на эфир – худший из кошмаров, который только может приключиться с телевизионным журналистом.

– Ники, я сейчас с кем нибудь уеду в ACTED, здесь наверняка полно журналистов. Кто нибудь да подвезет, кто уже контроль прошел. Заберу кассеты. А ты подъедешь.

Оператор молча смотрел на нее – идея ему явно не нравилась.

– Все равно другого выхода нет, – сказала она быстро. – Ну, придумай что нибудь, если можешь!

Он еще помолчал немного, а потом признался:

– Не могу.

– Ну, значит, так и поступим.

Она открыла дверь и стала выбираться из машины.

Холодный и пыльный враждебный ветер дунул в салон, и волосы на руках моментально встали дыбом. Через пять минут начнут мелко клацать зубы, а еще через десять ни останется ни одной связной мысли, только холод, холод, добравшийся до самых костей.

Именно в Афганистане она поняла, что значит замерзнуть до этих самых костей.

– Только ты мне должен сказать, что я нашим перегоняю, а что ты для англичан оставляешь.

Ники тоже вылез и вытащил с заднего сиденья рюкзак. Он сердито сопел – не любил, когда в его кассетах копались чужие, хоть бы даже и Ольга.

– Значит, так. Все новое видео на этих двух кассетах. Вот с этой можешь брать все, что тебе нужно, а на этой примерно с шестнадцатой минуты я снимал для англичан. Поняла?

– Поняла.

Кажется, он едва удержался от того, чтобы не сказать: “Повтори!”

– Ты их только не перепутай! У них разные номера.

Вот, смотри.

– Ники, я же не вчера родилась! А рюкзак? Сам привезешь, или мне забрать?

– Да что ты будешь с ним таскаться! Привезу, конечно.

– Тогда все. Пошли.

Они довольно быстро нашли машину, которая ехала в ACTED, и журналисты были знакомые – Вадим Грохотов с “Российского радио” и два корреспондента Первого канала. Ольгу им брать не хотелось – у них было полно аппаратуры, места в машине мало, а ехать еще довольно далеко, – но отказать они тоже не могли.

Корпоративная причастность, взаимовыручка и всякое такое. Кроме того, Вадим знал Бахрушина еще с давних радийных времен и был в курсе, конечно, что Ольга его жена, да и отвязаться от настырного Ники не было никакой возможности.

– Говорят, вы на север собрались? – спросил один из ребят с Первого канала, пока разбирались, кто куда садится, чтобы все поместились.

– Кто говорит?

– Мне Борейко сказал. А что? Соврал?

– Я этому Борейке уши надеру, – пообещал Ники.

– Мы еще точно не знаем ничего.

– Да ладно, Оль, ну что ты! Сказала бы как есть, и дело с концом!

– Да правда ничего не известно! Едет кто то из “Аль Джазиры”, ну, и мы хотим пристроиться.

Они ей не поверили, и это было совершенно очевидно и почему то очень обидно.

– А кто из “Аль Джазиры”?

– Масуд. Знаете?

Они переглянулись – как будто знали что то такое, что не положено было знать Ольге, и странное предчувствие беды тоненькой струйкой вползло в мозг. Откуда?

Бомба не падает дважды в одну воронку, а сегодняшняя воронка уже занята – теми, кто выпрыгнул из “Тойоты” и “уазика” на горной дороге.

Внезапно ей очень захотелось остаться с Ники.

Так захотелось, что она стала судорожно придумывать предлог для этого. Она что нибудь сочинила бы, если бы не эти ребята, Вадим и двое с Первого канала.

Если бы она осталась, они точно решили бы, что она истеричка и дура.

– Поехали, у нас тоже ночью перегон!

Перегоном называлась отправка через спутник видео в “Останкино”. Потом из этого материала в Москве смонтируют сюжет и покажут в новостях – все очень технологично.

Ники захлопнул за ней дверь, и, прижатая, она оказалась почти на коленях у Вадима Грохотова, который немедленно стал щипать ее за бок и дурашливо спрашивать, хорошо ли ей, приятно ли.

Ольга искренне сказала, что нет, и он, кажется, обиделся.

Почти вплотную за ними из за блокпоста выдвинулась грязная машина неизвестной марки, и их водитель сильно крутанул руль, чтобы не сцепиться с ней бамперами.

– Идиоты, твою мать! Ну кто так ездит!

Ольга оглянулась, чтобы посмотреть, кто, и в грязной машине разглядела Масуда, того самого корреспондента “Аль Джазиры”, о котором они только что говорили.

Ничего странного или зловещего не могло быть в этом совпадении – мало ли журналистов проезжают после дневных трудов именно через этот блокпост! – но тем не менее случайная встреча показалась Ольге и зловещей, и странной.

Или это не он?..

Трудно было разглядеть как следует – ночь, темень, и лобовое стекло той машины заляпано засохшей грязью.

Обогнув шлагбаум, они кое как выбрались на дорогу и поехали в сторону города. Грязная машина чуть приотстала и покатила за ними, взметая пыль, клубившуюся в свете мощных фар.

Впрочем, отсюда в город вела только одна дорога.

Бахрушин посмотрел верстку – в компьютере не осталось никаких следов сообщения, оставленного Храбровой неизвестным.

Бессмысленно было искать, но он все таки поискал, даже во вчерашнюю заглянул.

Алина стояла над ним и, кажется, не дышала.

До эфира оставалось меньше часа, и ей давно пора в редакцию. Зданович нервничал – ведущая пропала! – и несколько раз звонил, пока Бахрушин равнодушным голосом не велел ему заниматься своими делами.

Зданович обиделся, но звонить перестал – все знали, когда у Бахрушина равнодушный голос, значит, дела плохи.

– Ну что, Алеш?

– Что, что! Ничего! Зачем ты сообщение удалила?!

– Ну, прости меня, ну, я дура, – быстро проговорила она. – Но я правда не могла этого видеть. В моем собственном компьютере, в программе!..

– Да, – повторил Бахрушин. – В программе.

Компьютеры “Новостей” объединялись в общую систему под звучным названием New Star, и вся редакция работала в ней. У каждого сотрудника, от самого последнего корреспондента до директора информации был некий пароль, который следовало ввести, чтобы войти в систему. Пароли жестко контролировались службой безопасности – федеральный эфир, штука ли!

Запрещено было использовать в качестве пароля дату своего рождения или, например, девичью фамилию.

Считалось, что это слишком легко.

Каждый выпуск “Новостей” готовился в New Star – редактор читал информацию, пришедшую на ленту, выбирал самую интересную и вводил в компьютер под своим номером. Чем ближе к эфиру, тем больше становилось таких сообщений. В течение дня данные несколько раз уточнялись, менялись, расширялись, и редактор корректировал их в компьютерной верстке.

После чего главный сменный редактор просматривал сообщения, оставлял два или три действительно важных и правил их сам. Потом верстку смотрел ведущий и еще раз правил “под себя” – под свой стиль ведения и особенности речи. Например, Гриша Масленников, ведущий одиннадцатичасового выпуска, терпеть не мог шипящих и свистящих, и ему как то удавалось переписывать текст так, что в нем не было ни одной буквы “ш” или “ц”. У Храбровой не имелось никаких особенностей речи, Алина говорила, как диктор времен Анны Шиловой и Юрия Левитана, и она поправляла текст лишь слегка, делала его более красивым и звучным.

После ведущего текст еще раз, последний, смотрел Бахрушин, изменял что то и утверждал.

Именно с этим текстом новостная бригада выходила в эфир. Некоторые особо важные сообщения сразу писали Зданович или Бахрушин, и тогда в верстке до самого эфира зияли дыры.

“Последний день председательства Хавьера Соланы пишет 001” – это означало, что заметку в верстку пишет Бахрушин и она появится в тексте только за полчаса до эфира.

У каждого из них, помимо паролей, были персональные номера, начиная с 001, бахрушинского, – практически как партбилет у Ильича.

– Под чьим номером тебе оставили сообщение, ты тоже, конечно, не посмотрела?

Бахрушин отвернулся от компьютера и поднял к ней голову. Он был очень раздражен и даже не скрывал этого. Алине стало не по себе.

Она ожидала сочувствия, может, понимания, может, мужского участия, дескать, бедная девочка, совсем ее затравили, вон какие гадкие сообщения пишут, мало того, что снимают плохо и вообще всякие подлости выделывают! Бахрушин старый друг, и ему можно было пожаловаться, надеясь именно на это.

Он вышел из себя, и только.

Никакого сочувствия, понимания и такта.

– Нет, Алеш. Не посмотрела. Ты понимаешь, это такая ужасная гадость…

– Я знаю только, что ты не оставила никаких следов, – сказал он злобно. – Неизвестно зачем ты усложнила мне жизнь, а этой сволочи, которая тебе цидулы пишет, наоборот, облегчила!

Они помолчали. Бахрушин открыл позавчерашнюю верстку и бегло ее просмотрел. Никаких следов там не нашлось, конечно.

Дождь за окошком шумел, бесконечный, безнадежный. Из приоткрытой створки тянуло осенним московским холодом, поздним вечером и автомобильным перегаром. Дверь в приемную была распахнута. Марина давно ушла, но телевизор работал, так у них заведено.

На огромном и плоском плазменном экране Настя Каменская задумчиво ходила по кабинету, натягивая на замерзшие ладони рукава свитера, а ее бравый начальник – имя Алина позабыла – энергично чесал бровь.

Все люди давно по домам, варят сосиски и сопереживают Насте, которая опять не поехала в отпуск, и ее муж, ангел божий, кажется, вот вот ее бросит. Все люди давно по домам и уже выкинули из головы проблемы и заботы рабочего дня – завтра, все завтра!.. А пока собственная квартира, закрытая дверь – весь мир остался за этой дверью, и туда ему и дорога! – разношенные тапки, любимый халат, а может, ветхие джинсы, протертые до дыр на всех возможных и невозможных местах, Настин муж, дай бог такого каждой! И сосиски булькают в кастрюльке, и шут с ней, с диетой, и не забыть бы достать с антресолей осенние ботинки, и дождь шумит, к утру нальет лужи, и на город ляжет влажный туман, и автомобильные фары желтыми пятнами расплывутся в нем, и воздух будет холодный, густой и вкусный, и желтый лист поплывет по дрожащей, словно в ознобе, воде.

Осень – время возвращения в берлогу.

Алине тоже очень хотелось в берлогу. И чтобы мама позвонила и долго утешала, и чтобы отец взял трубку и энергично загремел о том, что “там, на этом вашем телевидении, все давно с ума посходили!”, и чтобы чайник шумел и картошка жарилась на сковородке.

Никто не знал, но телевизионная звезда Алина Храброва больше всего на свете любила жареную картошку с соленым огурцом и еще мамины котлеты. Мама почему то всегда привозила их закутанными в сто полотенец, как будто у Алины не было плиты, чтобы разогреть!

Ее муж аристократ даже запаха картошки не выносил, и она послушно ее не жарила. Сколько лет была замужем, столько и не жарила, бегала есть к маме. И не было ей пощады, если муж обнаруживал, что она опять ела картошку!

Почему то именно картошка ужасно его раздражала.

Впрочем, его все раздражало – и что звезда, и что красавица, и что карьера удалась так блестяще. Годы идут, а она все звезда, и все красавица, и никакие двадцатилетние и в подметки ей не годятся, и на все каналы ее зовут, и все пафосные концерты ведет именно она, и президент в Кремль позвал четверых – и ее в том числе!

Бахрушин шевельнулся в своем кресле, и она очнулась.

Он потянулся за сигаретами, и Алина быстро и виновато подала ему пачку.

– Скажи мне точно, что там было написано.

Она тоже закурила и на секунду закрыла глаза. Текст этого сообщения она помнила наизусть.

– Алеш, я не могу. Правда. Ну, там говорилось, чтобы я ушла с работы, а то… хуже будет.

– Алина, мне нужно точно.

– Зачем? – жалобно спросила она.

– Затем, что доступ в верстку – не шутки, даже если кто то и решил так пошутить. Это должностное преступление, да будет тебе известно. Давай. С точностью до запятых. Я жду.

Храброва решительно затянулась и посмотрела на него. Глаза у нее потемнели от злости.

– Хорошо, – сказала она громко. – Значит, так.

Тебя никто сюда не звал. Точка. Убирайся обратно.

Точка. Здесь не любят прохиндеек и проституток. Точка. Здесь никто не станет с тобой шутить. Точка. Убирайся – или ни один любовник не сможет опознать твой разукрашенный труп. Точка.

– Разукрашенный? – переспросил Бахрушин.

Алина кивнула.

– Тебе на бумажке записать?

– Да хорошо бы, – согласился он, и она вытянула из настольного прибора хрусткий листочек, присела на край стула и стала размашисто писать. Бахрушин следил за ее рукой.

– Ты прости меня, – сказал он, когда Алина дописала и протянула ему листок. – Но мне правда надо знать.

– Алеш, я все понимаю. – Она поднялась, очень высокая, очень красивая, с окаменевшим лицом. – Просто все это… не слишком приятно. Я давно работаю и всякого повидала, конечно, мне же не двадцать лет!

Но такого… никогда.

Голос у нее вдруг перехватило, и Бахрушин перепугался, что она сейчас заплачет, а он, как большинство мужчин, не умел утешать. Она не заплакала, но замолчала надолго.

Дождь шумел за окнами, компьютер чуть слышно гудел, Настя Каменская со своей командой добралась наконец до негодяев, разоблачила их со своим всегдашним интеллектуальным и женским блеском, а потом они все вместе грустно напились в баре.

– Я пойду, – сказала Алина наконец. – Мне еще переодеваться и грим поправлять. Алеш, как ты думаешь, это просто чьи то… шутки? Или что это такое?

– Ну, – начал Бахрушин не слишком уверенно. Он и сам хотел бы знать, что это такое. – Я думаю, вряд ли кто то из наших решил тебя укокошить особо извращенным способом, но… всякое может быть.

– Спасибо, – поблагодарила она насмешливо. – Ты меня утешил.

– Это точно кто то из редакции. Паролей больше ни у кого нет. Но ты же все следы затерла!

– Да, да, – согласилась Алина. – Я идиотка. Ты мне уже говорил. Только что теперь мне делать?

– Не знаю. Надо как то искать. Службу безопасности подключить.

– Ты что! – перепугалась она. – Я не хочу, чтобы об этом… узнали!

– Алина, – сказал Бахрушин нетерпеливо. – Ты же сама говоришь, что все понимаешь! Шутки это или нет, а влезли в верстку программы!

– Да дело не в верстке, а в том, что мне угрожают, да еще почти публично!

– Да дело не в верстке и не в том, что тебе угрожают, а в том, что есть только два способа управления людьми! Это монархия или анархия. Анархию на работе я терпеть не намерен, а эта сволочь уверена, что стерплю!

– Ты тут совсем ни при чем!

– Я тут как раз при чем, – тоже заорал Бахрушин. – Кто это осмелился в эфире гадить?! Если я сам не разберусь или наша служба безопасности, ФСБ подключу, чтоб ты знала! Никому не позволено пугать моих сотрудников и ковыряться в верстке программы! Поняла?

– Поняла, – согласилась Алина не сразу.

Они говорили о разном – как это она с самого начала не догадалась?!

Ей было страшно, противно и гадко, и она не знала, что делать. И еще она не представляла, как теперь пойдет к машине через темную останкинскую стоянку, и собиралась попросить режиссера Гошу ее проводить.

Бахрушин был озабочен только тем, что кто то влез на его территорию и произвел на ней некие разрушительные и непонятные действия. Нарушителя следовало немедленно изловить и наказать, и Бахрушина почти не волновало, как ко всему этому отнеслась она, что почувствовала, сильно ли испугалась! Он собирался защищать не ее, а свою территорию, на которой он был главный – лев, царь зверей!

– Ты придешь на эфир?

– Да, конечно. И не переживай, Алин. Все будет хорошо.

– Это точно, – теперь она почти развеселилась, и он не понял причины ее веселья. – Ужин остается в силе?

– Ну, конечно. И скотину эту я поймаю, обещаю тебе.

– Спасибо. Дверь оставить открытой?

Он кивнул, глядя в монитор. Он больше ее не слушал.

В ситуации следовало разобраться, и немедленно, и он быстро соображал, как это сделать без лишнего шума.

Завтра же он вызовет к себе Кривошеева, все расскажет, и вместе они пересмотрят все записи камер слежения. Впрочем, от камер, наверное, мало толку, и так ясно, что сообщение оставил кто то из своих, а на кассетах, понятное дело, не видно, что они там пишут! Если бы Алина не стерла сообщение, был бы хоть код, номер, под которым неизвестный вошел в систему!

А так вообще никаких следов не осталось.

И Паша Песцов только сегодня утром намекал ему на то, что Храброву следует из эфира убрать, а он, Бахрушин, должен был крепко подумать, прежде чем брать ее на работу! Бахрушин не подумал, и теперь у него начнутся неприятности.

Ну что? Это именно они? Уже начались?

Он встал из за стола, походил по кабинету и сунул в портфель бумаги, которые так и не успел просмотреть за день.

Придется работать ночью. Он не любил брать бумаги домой и почти никогда этого не делал – только когда Ольга уезжала в долгие и “страшные” командировки.

Нынешняя оказалась на редкость долгой и на редкость страшной, и Бахрушину приятно было думать о том, что сегодня – уже через двадцать минут! – Зданович скажет ей, чтобы она возвращалась. Добрынин приказ подписал.

Конечно, она будет недовольна, его жена. Она станет раздраженно фыркать и подозревать, будто это он все подстроил, чтобы вернуть ее, но что фырканье по сравнению с ежеминутным страхом!

Только теперь Бахрушин понял, что это такое – настоящий страх, который не отпускает ни на секунду.

Который ложится вместе с тобой в постель и встает, когда ты встаешь. Даже когда ты чистишь зубы и бреешься, глядя в зеркало, видишь не только свою физиономию, но и морду своего страха. Он едет с тобой в машине и хватает за горло при каждом телефонном звонке, и ты не можешь дышать, говорить, отвечать, потому что страх шепчет тебе – а вдруг?..

Вдруг звонят оттуда?.. Вдруг случилось то, о чем боишься даже думать и что никак нельзя будет изменить?!

Вот сейчас, пока ты не снял трубку, в твоей жизни еще все нормально, привычно, надежно устроено. Но как только ты нажмешь кнопку и услышишь то, что тебе скажут, мир рухнет на голову и задавит обломками. Но не до смерти, а так, что ты еще сможешь дышать, корчиться, извиваться от боли, пытаясь, как червяк, заползти куда нибудь поглубже и потемнее и там подохнуть – но разве ты сможешь просто так подохнуть!..

На этот раз все обошлось, пожалуй.

Завтра или послезавтра она уедет из Кабула и к концу недели будет уже в Москве.

Она прилетит транспортным самолетом в Чкаловское или Жуковский и позвонит ему, когда самолет сядет, и он, бросив все дела, помчится ее встречать – хотя вполне можно и не мчаться, а просто отправить водителя Сережу, но невозможно, невозможно ждать еще два часа, пока Сережа привезет ее!

Она будет худая, и усталая, и веселая – она всегда возвращалась веселая, оттого, что работа сделана хорошо, и оттого, что вернулась. И он станет поить ее чаем.

Такая уж у них традиция.

Однажды она приехала с каких то трудных съемок и долго сидела на полу в прихожей, даже туфли снять у нее не хватило сил.

Бахрушин пришел из ванной и снял с нее туфли. Кажется, они тогда еще не поженились.

Она сидела, прислонившись спиной к стене, и у нее было бледное лицо с синевой на висках и у рта. Рядом аккуратной стопкой лежали профессиональные бетакамовские видеокассеты.

– У Чехова есть рассказ, – сказала она, не открывая глаз. – Забыла, как называется. Про княжну Марусю, у нее была чахотка. Она умирала и знала об этом.

И представляешь, она все время огорчалась не из за того, что умирает, а из за того, что за весь день так и не напилась чаю. Понимаешь?

Бахрушин сидел рядом на корточках и рассматривал синеву у нее на висках и у рта.

Ольга открыла глаза и посмотрела ему прямо в лицо.

– А у нее денег, что ли, совсем не было. И все время очень хотелось чаю. Ей наплевать было на чахотку. Понимаешь?

– “Цветы запоздалые”, – буркнул Бахрушин.

– Какие цветы?

– Так называется. И это не рассказ, а повесть.

– Ну, повесть, – вяло сказала она и опять закрыла глаза.

Он поднялся и ушел на кухню. Она проводила его взглядом, и ей так жалко стало себя, пропадающую на работе, и умирающую княжну, и еще того, что он так ничего и не понял, а она ведь объяснила!

Его долго не было, а потом он принес ей чаю.

Огромную кружку огненного чаю.

В нем было полно сахару и толстый кусок золотого лимона, и чай весь золотился от этого лимона, и кружка обжигала руки, и она не смогла ее держать, и Бахрушин сел на пол рядом с ней и поил ее, как маленькую!

Почему то именно этот чай на полу в прихожей, а не свадьба, и не ведро роз, и не сказочный секс в номере для молодоженов в римской гостинице, выходящей окнами на площадь Святого Петра, куда их поселили по ошибке, стал для обоих самым романтическим воспоминанием в жизни.

С тех пор он всегда поил ее чаем, когда она возвращалась.

В конце недели она прилетит, он ее увидит и нальет ей чаю.

Он ее увидит, и все встанет на свои места, и хоть на время он перестанет бояться телефонных звонков, и на этот раз точно скажет ей, что так больше продолжаться не может – именно этой книжной или киношной фразой.

Он не пустит ее на войну.

Не пустит, и все тут.

Как он сможет это сделать, если ни разу она так и не сказала ему, что любит его!..

Бахрушин рассеянно смотрел в телевизор, который от Каменской перешел к “Приколам нашего городка”, и думал об Ольге, когда на телефоне загорелась кнопка с надписью “Зданович”.

Надо идти на эфир, понял Бахрушин. Сколько там минут осталось?..

Он снял трубку, прижал ее плечом и сунул в карман сигареты. Где же зажигалка? Он порылся в залежах ненужных карандашей, которые зачем то держал на столе, но зажигалки не нашел.

Или Храброва утащила? Вполне могла!

– Да, Костя, я уже иду.

– Леш, – помедлив, осторожно сказал Зданович. – У наших там какие то проблемы.

Карандаш покатился из под пальцев и глухо стукнулся в ковер.

– Какие проблемы? Связи опять нет?

– Связь как раз есть, – отчетливо выговорил Зданович, и Бахрушину показалось, что он прикрыл трубку ладонью. – Наших нет.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23

Похожие:

Татьяна Устинова Богиня прайм тайма iconТатьяна Устинова Татьяна Устинова Дом фантом в приданое
Алоизий? — спросила Маргарита, подходя ближе к окну. — Его арестовали вчера. А кто его спрашивает? Как ваша фамилия?

Татьяна Устинова Богиня прайм тайма iconТатьяна Устинова Татьяна Устинова Большое зло и мелкие пакости “Самый...
Школа сверху донизу сияла непривычными для этого часа огнями, но они не разгоняли, а уплотняли окружающую тьму

Татьяна Устинова Богиня прайм тайма iconТатьяна Устинова Татьяна Устинова Близкие люди
Едва успев открыть глаза. Кролик почувствовал, что сегодня все от него зависит и все на него рассчитывают. Это был как раз такой...

Татьяна Устинова Богиня прайм тайма iconПодруга особого назначения татьяна устинова
В это же самое время из кабинета исчезает пластиковая карта, на которой лежит ни много, ни мало полмиллиона швейцарских франков!...

Татьяна Устинова Богиня прайм тайма iconТатьяна Устинова Саквояж со светлым будущим
Воздвиженский злодеев, разумеется, ослушались. Только закончилось это весьма печально. Познакомиться с Борисом Головко на даче местной...

Татьяна Устинова Богиня прайм тайма iconТатьяна Устинова Пять шагов по облакам
Мелисса и Герман повздорили не на шутку, разговор закончился взаимными угрозами. А чуть позже Садовникова застрелили. Что ж, поделом...

Татьяна Устинова Богиня прайм тайма iconВосточной Европы" и нтервью агентству прайм-тасс президента компании "
Интервью агентству прайм-тасс президента компании "Квазар-Микро" Максима Агеева, только что назначенного на эту должность

Татьяна Устинова Богиня прайм тайма iconТатьяна Устинова Пороки и их поклонники
Машу сразу после смерти Лизаветы. Потом на шею Маше свалился сводный брат из провинции, а затем они оба исчезли. Обеспокоенный их...

Татьяна Устинова Богиня прайм тайма iconТатьяна Устинова Гений пустого места
Арину избил какой то хмырь, якобы из за денег Кузмина, который незадолго до смерти сделал ей предложение и говорил, что жутко разбогател....

Татьяна Устинова Богиня прайм тайма iconवती «богатая водами», букв перевод «текущая река» в индуизме богиня...
«богатая водами», букв перевод — «текущая река» — в индуизме богиня мудрости, знания, супруга Брахмы. Сарасвати осуществляет брак...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница


<