Берега памяти




Скачать 328.41 Kb.
НазваниеБерега памяти
страница1/2
Дата публикации03.04.2014
Размер328.41 Kb.
ТипДокументы
uchebilka.ru > Военное дело > Документы
  1   2
О, вещая душа моя!

О, сердце, полное тревоги!

О, как ты бьешься на пороге,

Как бы двойного бытия…

И. Тютчев.


БЕРЕГА ПАМЯТИ
В далёкие времена моей молодости, я, читая воспоминания удивительного, человека, Дмитрия Сергеевича Лихачева, удивлялась: как он мог помнить события и эпизоды своей жизни, будучи трёхлетним мальчиком? Я пыталась вспомнить себя, в его возрасте, и ничего не получалось. Вспоминались отдельные картинки, детские переживания голодных лет. Все рассказы, казавшихся, мне тогда старых людей, я относила к элементам проявлениям писательских придумок. И вот теперь вступив в возраст «глубокой зрелости» или «почтенной мудрости», я вдруг начала сама вспоминать разные случаи из своего раннего детства. Воспоминания приходят в периоды бессонницы, когда наступает полнолуние. Особенно они ярко проявляются после « путешествий» в домашние архивы писем, разных «записок для памяти», просмотра старинных фотографий.

Готовя себя к уходу от земной жизни, я стала приводить в порядок переданные мне мамой, и накопившиеся за мою жизнь, разные документы, записки воспоминаний, письма, старинные книги. Меня очень растрогали письма периода Великой Отечественной войны.

Моими родителями были врачи. Отец – Шаповалов Евграф Гавриилович – врач, терапевт. До войны, работал главврачом поликлиники, что находилась на Предмостной Слободке, теперь - Гидропарк. До войны это был район Киева, с модными ресторанами, казино, домом свиданий. Там жили достаточно богатые люди, ходил трамвай – 14 номер, больница же на 50 мест, была расположена уже на Никольской Слободке. В 1938 году отец был мобилизован на финскую войну, потом всю отечественную войну был на переднем рубеже военных действий. В 1944 году был тяжело ранен, и маме пришло Извещение, что он «без вести пропавший» - существовало в те времена такое казённое определение.

Мамочка работала в этой больнице операционной сестрой, т.к. чтобы дать возможность доучиться мужу, была вынуждена уйти с 4 курса Киевского мединститута, лечебного факультета. Когда началась война, весь персонал больницы призвали на фронт. Больницу превратили в госпиталь для раненных. Из квалифицированных медицинских работников, остались только старичок - фельдшер, со смешной фамилией - Берёзка, моя мама, и врач- хирург Анна Яковлевна Басенко - моя крёстная мама. После войны, очень известный хирург Октябрьской больницы, преподаватель Киевского мединститута, к.м.н., автор многочисленных хирургических методик и статей. Она, доктор, о котором помнят пациенты, спустя почти 25 лет после её ухода в другие Миры. А во время войны, эти замечательных люди, спасали раненых, принимали роды у местных женщин, лечили стариков и детей.

Сейчас, иногда слушая «воспоминания» 80-90 летних старцев, которые возможно и участвовали в каких-то военных действиях, но когда в конце своих повествований, они произносят такие фразы как: - «Это была святая война», или ещё пафосней – «Это был мой звёздный час» - мне хочется шумно, демонстративно, встать и уйти. Потому что никакая война не может быть «святой», «священной» и «звёздной». Люди, которые были свидетелями смерти миллионов молодых жизней, из-за подлости неврастеников и самодуров, не имеют морального права говорить такие слова. Об этом знают врачи, лекари, медбратья и медсёстры. Все, кто был рядом с гибелью молодых, красивых, талантливых жизней.

Когда немцы вступали в Киев, госпиталь на Никольской Слободке был переполнен ранеными молодыми солдатами и офицерами. Машины, что должны были забрать раненных, утонули в Днепре, во время отступления наших войск и Цепной мост был взорван. В хаосе, спешке спасались все, кто не был связан с детьми, стариками. У моей мамы – Шаповаловой Елизаветы Ивановы и её подруги Анны Яковлевны Басенко, на руках были крошечные дети, умирающие старики - жители обеих Слободок, и более сотни раненых в госпитале.

Немцы вошли в Киев. Раненые солдаты, которые хоть как-нибудь могли двигаться, уходили в леса Быковни, Броваров. Там их подбирал на подводы мамин родной брат – Клещёв Петр Иванович. Он организовал партизанский отряд и был его командиром, впоследствии за его поимку немцы обещали 5о тысяч марок. Плакат с таким текстом еще хранится где-то, в домашних архивах. Мама и тётя Аня, метались по уцелевшим от бомбёжек домам и землянкам, умоляя забрать и спрятать у себя раненых. Оставшихся тяжелораненых, они стали вновь, «оперировать», перевязывать, делать лёгкие надрезы-царапины якобы от бытовых травм, аппендицита, переломов. Несколько суток, они стояли у операционного стола. Оперировал даже старый фельдшер – Берёзка. Военный госпиталь снова превратился в обыкновенную больницу. Так как больница находилась в стороне от центральной дороги, по которой вступали немцы, то мама с тетей Аней очень надеялись, что сразу немцы их не обнаружат, а может быть и пройдут дальше. Но они ошиблись. Здесь я должна немножко рассказать о маме.

Мамочка была седьмым ребёнком в довольно богатой семье. Родители её мамы, моей бабушки, принадлежали к старинному, дворянскому роду, жившему много лет, на Кавказе, в Бакуриани. В результате каких-то междоусобных, местных войн, родители бабушки погибли. Её растил и воспитывал дядя, известный в те времена, в тех краях, хирург. С юных лет, моя бабушка, работала в больнице у своего дяди. После того, как вышла замуж за моего деда и приехала в Киев, всю жизнь работала акушеркой. Тогда именовалась «повитухой». Как-то принимая роды, от роженицы заразилась туберкулёзом, умерла в 1938 году. Меня назвали в её память – Марией. Моя мама, воспитывалась двумя гувернантками – француженкой, «мадмуазель» и немкой – «бонной». Она прекрасно знала разговорный французский и немецкий языки. Была очень красива: длинная каштановая коса, большие карие глаза, на смуглом лице с ярким румянцем, аккуратненькая фигурка тридцатилетней женщины, и смешливый весёлый характер. Её подруга, коллега отца - Анна Яковлевна, тётя Аня – была стройной худенькой блондинкой с ярко-голубыми глазами, очень серьезная, сосредоточенная, 33 летняя молодая женщина- хирург. Мы жили в достаточно красивом двухэтажном особнячке на четыре квартиры. Рядом находилось большое здание школы. Немецкие солдаты мгновенно расположились в школе, а в пустующие квартиры нашего дома, где раньше жили семьи маминых братьев, поселились немецкие офицеры. Мама сначала очень испугалась, а потом оказалось, что у немцев тоже много раненных солдат, и мама смогла убедить офицеров, что в больнице мирные, несчастные люди, и никакой опасности не представляют. Немецкие офицеры, тоже оказались достаточно интеллигентными людьми, их часть как бы, отдыхала здесь. Они читали книги из отцовской библиотеки, записывали истории, которые им рассказывала мама об украинских обычаях. Вели себя не агрессивно. Наоборот, часто подкармливали детей, помогали лекарствами и бинтами в больнице. С уважением относились к маме и тёте Ане. Мама и тётя Аня иногда оперировали немецких солдат, или ассистировали их медикам. Конечно, все были в напряжении, очень боялись предательства советских мерзавцев, которые сразу же пошли прислуживать в полицаи и в надзиратели. Ведь ещё много раненых солдат, выхаживали местные женщины, выдавая их за своих детей. Но так, как маму знали, как жену, заведующего больницы, и нуждались в её помощи, то молчали, да побаивались её знаний немецкого языка. Меня, маленькую, старшие дети научили немецким песенкам, я говорила правильно, добросовестно произносила слова, чем веселила всех вокруг, и немцы передавали через забор нам вкусную кашу, конфеты и печенье. Так прошло несколько месяцев, раненые солдаты, почти освободили больницу, их место заняли местные женщины, с мирными женскими хворями. Немцы отгородили своих раненных от «мирного» населения, открыли запасной выход со двора, а персонал больницы старался не попадаться им глаза. Гром грянул внезапно и жестоко, из-за нашей няньки, Катерины. Как-то постояльцы увидели выстиранное белоснежное бельё, которое Катерина повесила сушить, и поручили ей постирать своё нижнее бельё. Она долго сопротивлялась, пока ей не приказала мама. Так как мыла давно не было, то Катерина стирала старым сельским способом: - долго вываривая бельё в просеянной древесной золе, в больших железных горшках на уличной самодельной плите, потом это бельё тщательно полоскалось на речке. И надо было так случиться, что один из педантичных и брезгливых офицеров увидел ее возню с этими страшными горшками. Не поняв объяснения, Катерины и приняв её работу, за издевательство над немецкими офицерами, вредительство партизан, он немедленно захватил нас, маленьких детей, мою испугавшуюся маму, Катерину, прихватил своего ординарца, и повёл всех под ружьём, на речку расстреливать. Объяснения мамочки он слушать не хотел. Рядом с домом был небольшой приток Днепра. Эта речонка называлась местными жителями Свитичем и была мелка. Очевидно, офицеру надоело долго идти по песку, разыскивая более глубокое место, он приказал солдату отвести нас подальше от домов, на более глубокое течение и там расстрелять маму со мной на руках и моим почти девятилетним братом. Рядом плелась ревущая Катерина. Офицер ушёл. Ещё немного пройдя, молоденький немецкий солдат прогнал в кусты ревущую Катерину, а моей тихо плачущей, испуганной маме, сказал, что их часть через три дня уходит. На смену прибудет другая воинская часть, славящаяся жестокостью и агрессией. Сказал, чтобы мама где-нибудь, перепряталась, несколько дней. Так как состав части были какие-то писари, корреспонденты, штабисты, то они не захотели устраивать расстрелов мирных жителей, в нашем и так несчастном пригороде. Кроме того, этот молодой солдатик, был сам из потомственной семьи врачей, известных в Германии, и боялся опозорить свой род, убийствами. Он попросил маму написать записку его маме, о том, что он спас русскую семью доктора. Объяснил, что он солдат и не воюет с женщинами и детьми. Его воспитывала одна мама, отец умер ещё до войны. Имя солдата – Феликс Вебер, его мамы - Бернардина. Как он и попросил, моя мамочка, всё написала химическим карандашом, в его блокнотике, на немецком, а потом на русском языках. Ещё, он рассказал маме, кто из русских полицаев, регулярно доносил в комендатуру о прятавшихся раненых солдатах, евреях и жёнах коммунистов. Фамилия предателя бала Сагайдак, он нанялся к немцам, старостой. Потом немец пострелял в воздух и ушёл.

Мама с нами и Катериной спрятались в прибрежных кустах, а ночью, оставив нас на няньку, она побежала предупредить тётю Аню и Берёзку о предателе и новых частях, немцев. Её предупреждение было своевременным. Так как немцы уходили через Дарницу, а наша Слободка был в стороне, то мамин брат – партизан, сумел вывести почти всех, оставшихся раненых солдат и Анну Яковлевну с детьми в лес, в свой отряд.

На следующий день, новая часть по понтонному мосту, вступила в нашу Слободку. Как и сказал маме, немецкий солдатик, это были части каких-то карателей. По доносам «советских» предателей, немедленно были расстреляны все евреи, а их дома, уцелевшие от бомбежек, были сожжены. Каждую ночь кого-то расстреливали, а утром женщин и стариков заставляли рыть ямы во дворах и закапывать тела. В Киеве сгоняли людей всех национальностей, в Бабий Яр. Маму с детьми пока не трогали, так как в доме опять поселились офицеры, и им нужно было стирать бельё, готовить еду. И еще, потому что мама знала язык и могла с ними объясняться. Мама, очень боялась, чтобы её не привлекли к работе переводчиком, в управу, и придумала себе заикание. После несостоявшегося расстрела, её каштановая коса стала седой. С красивой молодой женщины она превратилась в старушку. Стала носить Катеринины простые платья и совершенно не вызывала у немцев интереса. Она одна с Берёзкой осталась за доктора, медсестру и акушерку на весь посёлок. Больницу немцы превратили в свой госпиталь, для населения оставили маленькую комнатку и поставили там старого немецкого фельдшера. На счастье, он оказался достаточно добрым человеком, и потихоньку приносил нам в дом, какие-то лекарства и бинты. В основном стрептоцид, йод, зелёнку. За эти подношения, мама стирала ему бельё и дарила наши детские книжки с картинками. Зачем они ему были нужны, мама не могла понять. Ещё, в домике для прислуги, который мама называла «флигелем», поселился немецкий пекарь. Ему очень нравилась мамина соседка – златокудрая пышная блондинка – Вера. Её муж был военным лётчиком, и ей надо было кормить шестеро детей, старых родителей и парализованную сестру. Она не отказывала пекарю в его симпатиях. Перепадало и нам, пекарь тихонько приносил маме муку, иногда хлеб и остатки еды, из немецкой столовой. Ведь надо было чем-то кормить и больных. Но это было очень рискованно, как со стороны пекаря, так и Веры. Мама очень боялась их связи, т.к. полицаи могли донести и немцы бы расстреляли всех. Однажды ночью, каким-то чудом, над нашим домом пролетел самолёт, все думали, что это были немцы, но, спустя несколько дней, в саду, мой старший двоюродный брат Алик, нашёл сумку-планшет, там была записка для Веры и несколько плиток шоколада. Мама и Вера были в панике, боялись расстрела. Но всё обошлось. Так как, ночью к маме постоянно приходили местные жители за медицинской помощью, то Верины «походы» к пекарю, не бросались в глаза открыто. И ещё мамочка пользовалась у населения большим авторитетом, потому что хотя все мужчины воевали, но молодые женщины и девушки «каким-то образом» умудрялись рожать детей. Были и трагедии. Откуда-то «повыползали», аферистки, что какими-то снадобьями и, страшно представить, вязальными спицами делали аборты.

После смерти очень молоденькой девушки, дочери друга, моего отца, которой какая-то «знахарка» «вытравливала» человеческий плод, конечно, от немца, мама стала направлять попавших в беду женщин в партизанский отряд, к тёте Ане. Анна Яковлевна делала аборты, и не было ни одного случая смерти. Но тётя Аня, очень страдала от этой работы, она была набожна, и такие манипуляции считала большим грехом.

Вскоре начались жестокие бои за Киев, немцы свирепствовали нещадно. Наши советские предатели-старосты и полицаи усердствовали, чтобы угодить фашистам. Предмостная Слободка была полностью сожжена с жителями, которые не успели спрятаться. Многих, по понтонному мосту, гнали в Бабий Яр. На Никольской слободке, ещё оставалось несколько крепких домов, в которых жили немецкие солдаты и полицаи. Остальное население ютилось в самодельных сараях и землянках. Была уже холодная осень и мама всё время бегала по домам, где почти умирали дети и женщины от голода, болезней. Лекарств почти не было. Мама с Берёзкой спасала больных разными отварами трав, сами делали примитивную мазь, на сохранившемся у кого-то, говяжьем жире. Наша Катерина и другие помогавшие маме женщины, вываривали в золе тряпочки, и использовали их вместо бинтов. Среди детей, от холода и голода «ходил» фурункулёз, детские головки были покрыты струпьями и расчёсами. Еды тоже не было. Каждый раз мамочка, вернувшись от больных, шла к немцам- постояльцам и просила, как милостыню, остатки еды, бинты, санпакеты. Она уже ничего не боялась. Её руки помнили только умирающих деток, от удушья дифтерии, коклюша и голода. Перед глазами были их опухшие личики и просящие глазки. Каждый раз, когда она наклонялась к ребёночку, то слышала тихий шепот – «тётенька, дай хлебца». Быстро взрослеют в страданиях даже очень маленькие детки. У нас, в доме, мама приютила семью: бабушку, её молоденькую дочь и маленькую, пятилетнюю девочку, Милочку. Девочка всё время плакала от голодной болезни. Сутками, она кричала – «тутать» и «татать». Её усаживали на горшок и давали постоянно «суп» - какой-то отвар из травы, которую мы, дети, называли «калачики» и крупинок пшеницы. В 5 лет она не могла говорить. Её мама, очень красивая брюнеточка, чтобы спасти своё дитя, стала любовницей нашего постояльца-офицера. Когда немцы отступали, её любовник удрал первым, и оставил для неё продукты, шоколад, лекарства. Но она не поделилась, своими дарами, тихонько, ночью ушла вслед за немцами, прихватив Катеринины сокровища. Серебряные серёжки, бусики под «жемчуг» и платочек для Пасхи. До самой смерти, нянька, упрекала мамочку, в её «неразборчивости» людей и сердобольности. И такие были случаи.

Выручали подростки. Мои братья и их товарищи, пробирались к партизанам и приносили какие-то продукты, которые партизаны добывали, взрывая эшелоны, на перегоне Дарница – Нежин. Мама очень переживала за детей. Всегда кто-то не возвращался домой. Моя дорогая мамочка, как она перенесла всё это? Всем было страшно и плохо. Мамы умерших деток, крестились, что умер ребёночек, что он уже не будет испытывать этот кошмар страданий и безысходности.

Только однажды моя мамочка не выдержала и просто, отрешённо, не страшась последствий, забыв про своих детей, ворвалась к постояльцам. Она кричала, умоляла дать ей наган или пойти вместе с ней, чтобы убить своих одноклассников, что укрывались от армии, придумав себе увечья, и как только пришли немцы, пошли им служить – предавать безвинных людей.

Но то, что эти изверги сделали на глазах у мамы, и ещё продолжая издеваться, просили её оказывать помощь, умирающим подругам, мама пережить и простить не могла, храня в памяти, до конца своих дней.

Рядом с нашим домом, за школой, по улице Крупской, стояла очень старенькая церковь. Её не тронули даже большевики. В этой церквушке, на нашей Никольской Слободке, до революции, венчалась Анна Андреевна Ахматова с Гумилёвым. В церкви, служил Батюшка Михаил. Он получил этот приход, благодаря своему родному брату, что работал с Дзержинским в Москве. Жил Батюшка, во флигельке, рядом с церковью. Здесь же, умерла от родов, его молоденькая жена, оставив двух малюток- близнецов. Их назвали Верочкой и Наденькой. Воспитывал и растил их сам Батюшка. Подрастая, девочки, учились в Москве, потом жили в женском монастыре. Но монашками они не были. Вернулись к отцу, работали в школе, при церкви. Вера рисовала женские лики святых монахинь, украшала ими стены церкви, дарила рисунки или продавала набожным людям, во время венчания, крестин. Наденька красиво вышивала разными техниками. Её рушники и салфеточки тоже составляли убранство Храма. Обе они учили писать и читать детей, которые не хотели или не могли учиться в государственной школе. К ним часто приезжали разные гости, в основном монашки и их детки. Мама очень была дружна с такими милыми интеллигентными, девушками, её сверстницами. Перед самой войной они ей признались, что все приезжавшие к ним «гости», были жёны, дочери или сестры, репрессированных людей. Их присылал в Киев, брат Батюшки, видно и тогда в КГБ были порядочные люди. Потом некоторые «гости», стали друзьями моей мамочки и подолгу жили в нашем доме. Во время оккупации немцами, старенький Батюшка очень болел, а его девочки продолжали учить деток и помогали выхаживать больных. И вот, на эту святую, многострадальную семью, за что-то взъелись полицаи. Пока стояла почти мирная немецкая часть, полицаи очень боялись маминого брата, и других известных им мужчин, что воевали в партизанах. Вели себя скрытно и особенных притеснений население Слободки не ощущали. Так, из-подтишка выслуживаясь перед немцами, пакостничали. Но когда пришли каратели, то вся их скрытая ненависть обрушилась на бедных людей. Один из этих зверей «положил глаз» на Наденьку. Она, естественно, его ухаживания отвергла, и тогда они на глазах дочерей, издевались над Батюшкой, требуя золото. Когда бедный старичок умер, они в их же домике, при мёртвом отце, били, насиловали, издевались над сёстрами. Крики и стоны были слышны на улице. Одна из соседок прибежала к маме и рассказала, что делается во флигеле священника, но сами они боялись войти в домик. Мама ворвавшись, в дом, увидела пьяную компанию, в угаре жестокости и извращения. Их не останавливала ни кровь, ни стоны, ни крики женщин. Схватив, какой-то рогач, она стала размахивать, разгоняя их. Когда они стали угрожать расстрелом, она выскочила из дома и прибежала к немцам- постояльцам. Очевидно, её вид, отчаяние и ужас, испугал даже немцев. Они тоже выскочили из дома, почти раздетые, прибежали в дом Батюшки и, не разбирая, стали стрелять в этих советских, русских нелюдей. Мама бросилась к подругам. Верочка была мертва, а Наденька умирала на маминых руках. Её глаз вытекал, золотая коса была вся пропитана кровью. Они лежали совершенно без одежды. Все в кровоподтёках и рваных ранах. Наденька только прошептала маме, чтобы она прикрыла её наготу. Дальше моя мамочка уже не помнит, так как её саму, соседские женщины вытащили и спрятали в доме, где жил пекарь. Потом ей рассказывали, что даже немцы штыками и винтовками добивали этих извергов. Потому что, тоже знали семью священника и увозили с собой, подаренные сёстрами, рисунки святых женщин, и вышивки Наденьки. Сестры знали иностранные языки, но скрывали это. В их домашней библиотеке были книги по богословию и теологии на немецком языке, были детские книжки с рисунками животных, и женские романы. Даже немцы, каратели, были потрясены увиденным. Видно эти картины убийства своих же соотечественников, как они считали коммунистами, на них здорово повлияли, ведь они изучали историю революции, по документальным свидетельствам эмигрантов. Знают, с какой жестокостью большевики-коммунисты расстреливали свой народ, своего царя. Вымаривали голодом территории, равные по площади Германии. Это мы, несчастные народы огромного Советского Союза, ничего не знали, были запуганы и уничтожены сталинскими лагерями, да ретивыми продолжателями дела Ленина. Но мало кто, даже из моих современников, читали письма Ленина, где он давал указания революционерке Коллонтай – жечь, уничтожать и не жалеть патронов, даже для детей, потому что по словам Ленина, «дети - отражение родителей и будут мстить за них». Читающие, эти строки моих воспоминаний, люди, пусть познакомятся с письмами в 9 томе, 4 издания (коричневого) Ленина. Немцы разрешили жителям Слободки, похоронить семью священника всех вместе, во дворе церкви. На могилу были положена атрибутика церкви. Хоругви, разные восковые цветы, утварь их жилища. Катерина рассказывала, что ещё долго горели, все оставшиеся и сберегавшиеся Батюшкой для погребения, свечки. Когда свечки сгорели, люди жгли лучины. И немцы, проходя мимо, останавливались и снимали свои шапки.

Мою маму никто не трогал, она долго не могла прийти в себя. Ходила тенью и механически выполняла какую-то работу. Катерина наша, после расстрела, достаточно поумнела, следила за детьми, прислуживала немцам и боялась выходить на улицу. Мы уже голодали постоянно. Мама рассказывала, что я не могла спать и когда ночью появлялась луна, (окна не занавешивали, так как уже не было карбида, что горел в специальной лампе), я плакала и говорила: «Мамочка, Катя, уже утро, вставайте варить суп». «Суп» состоял из пшённой крупы и немножко зёрнышек семечек подсолнуха. Иногда «мясом» служили птички, которых ловили мальчики.

Наши войска уже вели бои под Киевом, был взорван понтонный мост через Днепр. Свой госпиталь немцы срочно погрузили на машины и увезли. Старый немец-фельдшер, передал маме и Берёзке оставшиеся лекарства, бинты и некоторые продукты. Всех больных спрятали по землянкам. Больница опустела. Мама подслушала разговор между немцами и поняла, что немцы срочно должны уходить, пока ещё в Дарнице не взорвали железную дорогу. Пекарь, что жил во флигеле, сказал Вере, что ночью должны взорвать оставшиеся дома на Слободке. До последнего момента, мама думала, что наш дом, не взорвут, ведь в трёх квартирах ещё жили офицеры! Но на рассвете, немцы срочно стали собираться, а солдаты тащили повсюду проволоку и копали ямы. Один из офицеров, явился в мамину квартиру, забрал красивые подсвечники, картины, несколько старинных книг. Кроме того, бесцеремонно, в спешке перевернул все оставшиеся вещи, от сожженного дома семьи, что жила с нами. Искали золото, но забрали и те, маленькие безделушки, от прошлой жизни. Мамочка не сдержала свои эмоции омерзения, и сняла с нянькиной шеи серебряный крестик и со словами «Возьмите на память», отдала ему. И он взял, покраснев не то, от злости не то, от совести. Мамин голос был настолько тихим и печальным, что немец, вдруг вернувшись, сказал маме, что через несколько часов их уже здесь не будет, дом и школа будут взорваны. Уже заложены мины и взрывчатка.

Мама с домочадцами и теми, кто жил у нас, быстро перетаскали медицинские книги отцовской библиотеки в погреба. Туда же побросали некоторую утварь, перины и тёплые вещи. Когда заваливали землёй погреба, вначале улицы уже, эти изверги, стали жечь дома. Взорвали церковь. Мама со мной на руках, детьми бежали между горящими домами. Огонь опалил руку, косынку на голове, нашей Катерины, а у меня горела шубка, и было обожжено личико и ножка. Как только мы добежали до речки, как взорвались наш дом и школа. Была уже почти ночь, когда последние немцы-взрыватели, спешно покинули нашу Слободку. Всё горело, взрывалось. Уже через Днепр переправлялись наши войска, Слободку почти всю сгоревшую, пробежали быстро. Тяжёлые бои были на окраинах посёлка, в лесах Быковни, так как подоспели партизанские отряды с Броварских лесов. Они были настолько страшны, что ещё долго местные жители, хоронили наших солдат, что остались лежать на Предмостной Слободке и их тела прибивались к берегам речки.

На второй день, когда уже немцев погнали к Дарнице, мама, братья и все кто мог бежать направились в эти окраины разыскивать наших близких, живых или мёртвых. Ведь много подростков и мужчин были в партизанах. Мама искала своего родного брата, Петю, который был командиром самого крупного Броварского соединения. Меня мама не отпускала, да и не с кем, меня было оставить. Я бежала вместе с братом Алёшей, привязанная к его штанам, платком. Тогда, мне, почти четырёхлетней девочке, и восьмилетнему брату, мама объяснила, как надо распознавать живых и мертвых. Я до сих пор помню, наставление мамы. Приложи ладошку к шейке раненного, найди «жилку», если она не бьется, то посмотри в глаза, если они не моргают, и дядя-солдат не стонет, то ладошкой закрой глазки и немножко подержи ручку. Если дядя стонет и «жилка» бьется, то громко, со всей силы, кричи. Мы бегали с братом по разрушенным домам, Алёша переворачивал солдат, а я прикладывала ручку, искала «жилку». Наша мама медленно догоняла нас, потому что у неё были очень опухшие ноги. Мы не нашли дядю Петю. Вскоре нас сменили солдаты на подъехавших подводах. Люди в военной форме подбирали мёртвых солдат и складывали в эти повозки. Живых мы с Алёшей не встречали. Только один старый человек, сидел возле лежащего солдата и громко протяжно, кричал, звал на помощь. Уже вечером, мамочка встретила тётю Аню, мы забрались в обгоревший дом, и уснули на каких-то щитах.
Все эти картины и события моего детства и страшной войны мне подробно, день за днём рассказывала мамочка, когда лежала с первым инфарктом, в маленькой больнице-бараке на Красном Хуторе. А я, уже тридцатидвухлетняя женщина, сидела долгими ночами, на маленьком стульчике у её постели, боясь оставить на минутку, и прервать её тяжкие воспоминания. В коротких перерывах, когда меня сменял у её постели мой брат, они продолжали вместе говорить о тех временах. Я же приезжая домой, все эти воспоминания мамочки, рассказывала своему мужу - журналисту. Он любил всё записывать в многочисленных тетрадках и блокнотах, надеясь, когда-то опубликовать в своём журнале. Не успел.

Я очень боялась, что мамочка, рассказывая мне свою жизнь будет снова переживать, пережитое. Боялась, как бы эти воспоминания не спровоцировали её сердечные боли. Чтобы переключить её рассказ, я задавала разные вопросы, по теме разговора, чтобы она не подумала, что мне неинтересно слушать. Как-то, я спросила, о чём она думала, когда её вели немцы расстреливать. Я ожидала услышать - «прощание с небом, жизнью» и тому подобные описания героев разных романов. Но моя мамочка, меня удивила своей искренностью.

- «Ой, деточка, я думал какая ты маленькая худенькая, но мне так тяжело было тебя нести, думала, что Алёшенька простудит или поранит ножки о ракушки, что всё время резали мне ноги в мелкой воде. Переживала, что Аня не узнает, мерзавцев, кто выдаёт наших тяжелораненых, которых спрятали люди. Думала, что у Берёзки очень красивая сестра, страдает эпилепсией, и что будет с ней, если немцы расстреляют нашего Берёзку. Меня раздражала воющая Катерина, которая постоянно падала. Я ругала её и приказывала смотреть под ноги. И очень раздражала расплетенная коса, волосы постоянно лезли в лицо, я не могла их поправить, потому что держала на одной руке тебя, а другой, ручку Алёшеньки. О смерти я не думала».

Мамочка, часто прерывая свои рассказы, останавливалась и подолгу молчала, иногда дремала. Потом говорила о чём-то постороннем, и опять умолкала.

За свою жизнь мне не раз приходилось сидеть у постели, уже уходящих в другие Миры и субстанции, близких и дорогих мне людей. Я старалась разными «умными» и глупыми разговорами отвлечь больного человека от его невесёлых дум, мыслей, болей. Но очень часто я наблюдала, что люди так погружались в свои воспоминания, размышления, что им не хотелось или они не могли говорить, а только смотрели в пространство тоскливым, остановившимся взглядом. Чтобы как-то дать им почувствовать, что они ещё нужны, интересны истории их жизни, я приставала с расспросами, о чём они думают, какие мысли их тревожат или радуют. Расспрашивала об интересных, для них, моментах жизни.

Приведу некоторые ответы на мой вопрос, о чём они думают.

Моя дорогая Свекровь – Антонина Петровна Писарева, ей было всего лишь 55 лет. Она умирала от инфаркта, буквально на моих руках, и последним вздохом было моё имя.

- Мамочка, о чём Вы так долго, напряжённо думаете?

- Я думаю, девочка, как ты всё успеваешь делать: учиться в Университете, работать с людьми, обиходить семью, растить маленького ребёнка, ухаживать за нами, писать стихи, а главное: - зачем ты читаешь этого странного (посмотрела в бумажку) Кнута Гамсуна? Я старалась в мыслях, всё делать с тобой и ничего не успеваю. Я не знаю, как тебе я могу помочь?

Тот же вопрос я задала почти умирающей от рака, соседской бабушке, Людмиле Владимировне. Её муж был репрессирован, умер в лагерях, на Соловках, детей родить она не успела, Жила с племянницей.

Она лежала с закрытыми глазами, держала меня за руку и улыбалась чему-то. На мой вопрос, что ей снится?

Она тихонько, очень медленно мне отвечает:

- Я вспомнила музыку из оперы «Кармен», Бизе, был такой композитор. Вы так похожи на Кармен и ещё на Анну Каренину. И как это Вы делаете свою причёску? Как можно так красиво уложить, Ваши длинные волосы? Я поправлюсь, Вы меня обязательно научите!

В семье, ушедшей соседки, меня до сих пор, «за глаза», называют Анной Карениной – так и говорят: «звонила Анна Каренина».

Моя мамочка, читающая в день по одной книжке, в минуты такой отрешённости всегда отвечала мне: «Не приставай, я думаю, что ты будешь делать, когда меня не станет? Кто будет тебе читать мораль? Жалеть? Ведь у тебя ужасный, жалостливый характер! До всех тебе дело, ты так ранима, обидчива и слезлива . И потом, … я думаю, какая ты счастливая женщина, тебя так любит твой муж. А ты любишь его»?

Мамин муж, мой отчим, бывший офицер, прошедший войну, не раз был на пороге смерти, горел в танке, закрывал собой какие-то пушки и башни, дошёл до Берлина, фотографировался у Бранденбургских ворот, на лестнице Рейхстага, на мой вопрос, о чём он вздыхает? Отчим, прикрыв глаза, как-то мне ответил: «Да вот, всё воюю, уже более 30 лет, как нет войны, а я каждую ночь, воюю. Всё хочу рассказать своему сыну, Саше, о войне, так он, паршивец, слушать не хочет, может тебе рассказать»? И он долго, подробно рассказывал эпизоды пережитого страха смерти. Пережитого предательства друзей и своей первой жены, унижения перед жуликоватыми генералами, тащившими вагонами мебель, меха, книги и разную диковинную, для советских людей, утварь из Германии, изменявшими своим жёнам на каждом перекрёстке. А один генерал вёз домой из пригорода Потсдама в Ульяновск, корову, которая давала 40 литров молока в день. 30 лет, этот старый солдат, помнил имя коровы и её страдания, в товарном вагоне, не до конца выдоенной, молодым солдатиком. Я же слушая его рассказы, готовилась к очередным выступлениям перед студентами, забивая, их молодые головы, материалами этих фальшивых, лживых, съездов коммунистической партии.

Теперь, я, дожившая до возраста «глубокой мудрости», вспоминаю их не придуманные, искренние откровения, на пороге ухода в небытие.. Конечно, я была далека от мысли, что когда-нибудь поделюсь этим грузом воспоминаний с молодым поколением.

Никогда не думала, что мои, неприкрытые вымышленными домыслами, воспоминания, будут интересны молодому доктору – Сергею Николаевичу Бакшееву. Доктору, который первый встречает жизнь человеческого детёныша. Молодому человеку, которому не рассказала об истинных ужасах войны без приукрашений и фантазий, его бабушка, по отцовской линии. Его любящая бабушка, которая не хотела врать своему внуку о «святости» войны и «звёздных» годах, что так тяжело пережило поколение, его знаменитого на весь врачебный мир деда - Николая Сергеевича Бакшеева. Учёного, доктора, что прославил своим таким тонким, почти ювелирным искусством врача - хирурга, нашу Украину. Бабушка пожалела своего внука, оградила его психику от ужаса пережитых ею, лет. Наверно она подумала: пусть лучше её внук, испытывает и переживает радость от своей работы, связанной с великим таинством природы – рождением новой жизни.

Но внук оказался очень любознательным, мальчиком. Дедушкины гены – великие волшебники, огромные миры, вселенные человека, привитая родителями культура познания, да собранные дедушкой книги, будоражат его ум, мозговые клетки - эти бурлящие потоки жизни. Любознательный, умный, энергичный молодой человек, увлеченный доктор, учёный, известный всей Украине, и возможно за её пределами, пытливый внук Великого Доктора, получающий на «Форумах» Интернета, трогательные письма - благодарности от своих пациенток, совершенно случайно, благодаря своему увлечению книгами, виртуально, встретил другую, чужую бабушку. И своей пламенной заразительной, короткой телефонной просьбой, заставил провести несколько бессонных ночей за такими грустными воспоминаниями. И для меня, пожилой женщины, были радостны, утомительны и восхитительны эти ночи воспоминаний. Тяжких воспоминаний, которые, как оказалось, нужны молодому поколению. И, возможно, мой рассказ, о такой короткой, скромной, жизни моей мамочки, вдохновит других дочерей и сыновей рассказать молодому, умному, образованному поколению, о своих мамочках, переживших такие или ещё более страшные, эпизоды своей жизни. Жизни уже после тяжёлой войны. Эпизоды, случаи, истории, которые не спешат слушать их родные внуки. Ведь, такие внимательные, образованные, любознательные внуки, как Серёженька Бакшеев, рождаются не у каждой женщины.

И, может быть, поделившись своими воспоминаниями, или просто перенёсши их на бумагу, я в своих сновидениях уже не буду маленькими ручками четырёхлетней девочки, закрывать глаза молоденьким солдатам, навсегда ушедшим в Вечность и покоящимся на Быковском кладбище, в красивом лесу под Киевом.
Послесловие.
Возможно, молодым людям будет интересна дальнейшая судьба людей, героев моей грустной, документальной повести, которые, пережив все ужасы войны, вошли своею жизнью, в не менее ужасные периоды нашей многострадальной страны, под названием Советский Союз. Страны, которой руководили, да и сейчас руководят жестокие с комплексами величия безграмотные, алчные, жуликоватые вожди. Эти мелкие человеческие особи, через поколение, возможно, будут переписывать историю и лживо, но красочно, описывать свои «звёздные» годы, терпения наших народов.

Тётя Аня, Анна Яковлевна Басенко-Кошель, после освобождения Киева работала в больнице им Октябрьской революции, хирургом. Через самодурство вождей, хитрости подлости неучей-профессоров, много лет, не могла печатать под своим именем, научные статьи и книги. Потому что была в оккупации! Это она, хирург, второй человек после Бога, несколько лет, делала самые сложные операции, по спасению жизней, вместо мнимо именитых учёных. И, наверно только ее родные и близкие, знают, как это было.

Это происходило по известной схеме. Официально считалось, что оперирует «знаменитый профессор». Он производил определённые манипуляции подготовки, тщательно мыл руки, и когда больному вводили наркоз, на этом его деятельность оканчивалась. К операции приступали «враги народа». Потом, просыпаясь, больной встречал «преданный» взгляд профессора. И, естественно, все хвалебные слова, вознаграждения и награды доставались ему.

Очень находчивые, мнимые, доктора наук, академики, хитро воспользовавшись трудами погибших на войне врачей, быстренько присваивали их наработки, делали себе, имя и степени, а практически были неучи. Загнанные в «угол», указом палача Сталина, люди, которые во время войны, находились в оккупации, в партизанских отрядах, имели родственников - служителей церкви или сами были порядочны и набожны, все они по этому указу, подвергались преследованиям и считались «врагами народа». Этих, талантливых и умных, высокой квалификации врачей, учителей и инженеров, отправляли в разные глухие поселения, в Сибирь, для «исправления».

Написанные книги, теми же «врагами народа», издавались под фамилией «профессоров». И было просто чудо, если «профессор» ставил себя в соавторы, но это было редко. Когда умер Сталин, то из самого цвета наций, гениев науки, этих высланных поселенцев, и была создана Новосибирская Академия наук. Даже я, поступавшая в 1957 году в Московский Университет им. Ломоносова, на романо-германское отделение, «не прошла по конкурсу», сдав из 5 предметов, 4 на отлично, а один на хорошо. Возвращая документы, мне, горько рыдающей от несправедливости, председатель приёмной комиссии, тихонько, по секрету, сообщил, что меня не приняли потому, что я была в трёхлетнем возрасте, на оккупированной территории(!) Только на следующий год, Хрущёв отменил этот указ, который испортил жизнь тысячам людей. Но вождь, Сталин, «простил» прислужникам-полицаям и старостам их предательство и жестокость, на оккупированной территории. Палач «простил» палачей.

После разгрома немцев, мамочка, продолжала вместе с Берёзкой, принимать роды у многих женщин, до самой Победы, пока не наладилась работа маленькой, тесной поликлиники на Никольской Слободке. Мама ждала отца, берегла его книги. Все вещи и утварь из погребов, была разграблена, уже нашими соотечественниками, которые устремились со всего Союза, в гостеприимную Украину с её сердобольным населением. Чтобы как-то выжить, мама с подругами ходила по сёлам и меняла собранную по домам одежду, на крупу, муку, овощи. Она умела гадать на картах и пользовалась этой наукой с «успехом».

Почти в каждой хатке, ждали своих близких с войны. Её подруга, ходила по селу и узнавала, у кого погибли близкие, кто получил «похоронку», кто, как и мама – бумагу, о пропавших «безвести». Потом по этим домам шла мама со своими картами. Кого утешала, давала лекарство, совет, как жить, как добиваться пенсии, кого обнадёживала и рассказывала разные случаи счастливого возвращения с фронта – мужа, брата, сына. Писала всем письма-хлопотания о разных просьбах и обидах мелких сельских жуликов. Постоянно кого-то привозила домой, в 10-метровую комнатушку, где жила семья ещё из трёх три человек, для консультаций у медиков, где работала тётя Аня. После освобождения Киева, мама собрала группу женщин, в маленькую общественную организацию - «Боевая подруга». Молодые женщины, девушки ходили по госпиталям Киева и Дарницы, писали родным раненных солдат, письма в разные концы Союза. Помогали разыскивать потерявшихся в эвакуации, близких. Собирали разные подарочки, тем, кто потерял своих родных. Всюду мама брала с собой меня. Меня научили правильно и с «выражением» читать стихи, петь песни и танцевать «под язык». Т.е. все раненные мурлыкали мелодию, а я, очень маленькая, худенькая девочка, в балетной пачечке, из марли, танцевала. В конце «выступления» надо было подойти ко всем солдатам и попрощаться: пожать руку, присесть, и низко поклониться, изящно отставив ножку. Последнее действие всем нравилось. Каждый вспоминал своих детей и старался подольше подержать меня за ручку. Иногда, я обнаруживала в кулачке кусочек сахару, конфетку, сухарик. Но эти подношения, я должна была разделить с детками, что находились в детских домах. Мама очень следила за этим, и если я случайно съедала промокшее в ручке печенье, то мама обязательно мне читала «мораль» и рассказывала, в сто первый раз - «Дети подземелья» Короленко. За эту благотворительную работу, мамочка получила «Личную Благодарность товарища Сталина» и медаль «За доблестный труд в годы войны». Она очень гордилась этими наградами. Часто показывала нам, но почему-то никогда не надевала свою медаль, во время всевозможных торжеств. Мне она пояснила, что ей неудобно перед другими женщинами, тётей Аней, Берёзкой.

Эта награда помогла ей быть приглашенной работать в Дарницкий райвоенкомат, в специальную, секретную часть. Так как она была грамотна, владела языком и знала местное население. Нам платили пенсию за пропавшего отца, а его друг, Вячеслав Владимирович Чаликов, всю свою жизнь любивший маму, присылал свой аттестат, по которому, нам давали некоторые продукты и деньги. Всю войну он писал нам трогательные, интересные письма. Некоторые мама сохранила, и я теперь показываю их своей внучке.

Но в 1947-48 году опять на мамину судьбу опустилось ужасное горе. Как-то ночью, объявился наш отец. Испугавшись за свою трусливую кожу, что мама была «под немцами», т.е. в оккупации, и это повредит его дальнейшей карьере, он наврал маме, что находится в лагере «для перемещённых лиц». Сказал, что «смог удрать», чтобы только увидеть жену и детей. Рано утром он забрал, сбережённые мамой, его дипломы, некоторые книги и уехал. Предупредил маму, чтобы его появление она держала в строгом секрете и продолжала получать пенсию. Но мама, боясь за нас, детей поделилась секретом с военкомом. Он тоже посоветовал молчать до «выяснения обстоятельств». Но пенсию мама не получала, а переводила на «депозит». Через две недели, она поехала в деревню, где проживал после войны, его отец, мамин свёкор, наш дедушка. Он очень любил и уважал маму. И, несмотря на просьбу отца – своего сына – тоже хранить тайну его появления, рассказал маме всю правду. Оказалось, что после ранения-контузии, отец остался в этом госпитале, в глухой, далёкой деревне ульяновского края, работать врачом, а потом его назначили зав. больницей. Связался там с молодой санитаркой, она родила ребёнка, девочку Шуру. Узнав эту новость, мама, немедленно заявила о раскрывшейся подлости своего мужа. Пенсию сразу же вернула государству. Но по её же заявлению, «справедливая» советская власть, завела на маму уголовное дело. Передали в суд. Трусливый военком и её начальник, конечно, отказались, оттого, что мама им сообщила сразу же о появлении мужа. И моей дорогой мамочке присудили 7 лет лагерей за «обман государства».

Судебным «заседателем» был наш сосед – Задоенко Павел - всю войну скрывавшийся в Пирятине, полицаем. Моя мамочка, была очень красивой, обаятельной, интеллигентной, образованной женщиной. В неё тайно был влюблён судья Патаржинский, светлая и добрая ему память. После приговора, он, рискуя своей жизнью, семьёй, карьерой, «забыл» вызвать тюремный «воронок». Нас, уже определивших, в детдом, забрала к себе замечательная женщина, Зинаида Игнатьевна – начальник управления по делам сирот, Украины. После суда мамочка вернулась домой. Соседа, заседателя Задоенко, судья предупредил, что если он донесёт, то будет по закону за измену Родине, расстрелян. И он немедленно где-то сгинул, на несколько лет.

Поздно ночью, судья, этот мужественный человек, пришёл к нам домой. Принёс какие-то документы, законы, адреса и фамилии порядочных людей. Сказал, что он сделал документы так, что мама может быть некоторое время на свободе, и хлопотать. Ещё он посоветовал маме, на приёмы к прокурорам, брать обязательно меня, уже «взрослую» маленькую девочку. Так и было. Мама, красивая женщина с хорошенькой девочкой, везде обращала на себя внимание. За её скромный, но элегантный вид, красивую речь и внутреннюю культуру, её везде принимали, и, выслушивая, …. направляли к другим начальникам. И что меня до сих пор удивляет, ни разу не поинтересовались, почему её не забирают в тюрьму. Почти три года, мама получала бумаги: – «Вас судили правильно, и причин для обжалования нет». Всё это время мы спали в одежде, рядом с кроватью стояли два маленьких чемоданчика и мамин мешочек. Каждую ночь мы ждали стука в окно. И только в 1950 году, последней инстанцией был Генеральный прокурор. Им был генерал Руденко. Он был в большом почёте, пользовался репутацией порядочного человека, что никогда не ставит свою подпись, не познакомившись с просителем и не изучив его «Дело». Когда мы с мамой вошли к нему в кабинет, он приложил к уху трубочку, так как был глух на одно ухо, повернулся ко мне и сказал, что они с мамой будет заняты разговором, а мне подарил красный, толстый карандаш, лист бумаги, и попросил не мешать. Через несколько минут, ему секретарь принесла «Дело», а мне чашку молока и булку. Они долго разговаривали, мама плакала. Все строчки в документах были подчёркнуты красным карандашом. Потом он вызвал какого-то подчинённого, попросил нас подождать в коридоре. Мужчина через некоторое время выскочил красный. Потом вызвал маму, её долго не было, я дремала в коридоре. Меня разбудил Прокурор Руденко, сказал, что я забыла его подарок. Рисунок он оставил себе. Протянул, мне руку сказал «Прощай». Я, как воспитанная девочка, ответила - «До свидания». Но он, поправив мне растрёпанную косичку, бантик сказал «Прощай». Вскоре пришла мама, обняла меня и долго, тихо плакала. Я тоже расплакалась. Мы хотели вернуться в кабинет Прокурора, но секретарь нас не пустила. Тогда мама на бланке прокуратуры, который ей дала девушка, моим красным карандашом написала: «Я буду молиться о Вашей Душе, до конца своей жизни». Не знаю, передали ли ему мамину записку, но толстый красный карандаш всегда хранился у мамы, в заветной коробочке среди писем с фронта.

Мою мамочку реабилитировали. Она вышла замуж за интересного, человека, который за ней ухаживал три года и оборвал все цветы в соседних дворах. Он тоже любил её скрытой от чужих глаз, мужской любовью, всегда называл её «Лизок», иногда, выпив рюмочку, рассказывал собеседникам, какая умница у него жена. Мама в 45 лет родила ему сына. Прожили они вместе 27 лет, жизнью простых, порядочных, честных людей. Людей советской эпохи. Мамочка пережила его на один год. Так подробно, и в деталях, я написала, чтобы, живущие ещё, «маленькие» тогда, девочки, вспомнили свои истории.
  1   2

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Берега памяти iconАмнезия — отсутствие памяти
Понятие о памяти. Физиологический, биохимический и психологический подход к раскрытию механизмов памяти

Берега памяти iconЮ. К. Пугач развитие памяти
Некоторые люди представляют себе работу памяти по аналогии с работой магнитофона: некое устройство записывает в коре головного мозга...

Берега памяти iconПрирода скал адалар у южного берега крыма
«яйлинские отторженцы». Большинство из них расположено в средней и нижней части склона. К числу «яйлинских отторженцев» относятся...

Берега памяти icon9. Лекция: Динамическое распределение памяти в языке С
В лекции рассматриваются вопросы динамического распределения памяти. Изучаются функции динамического распределения памяти и их применение...

Берега памяти iconОтель «1001 ночь»
Гостиничный комплекс «1000 и одна ночь» располагается в одном из прекраснейших уголков Южного берега Крыма Мисхоре, в центре поселка,...

Берега памяти iconПроект мемориального комплекса памяти жертв концлагеря "Красный"
Мемориал памяти расположен в с. Мирное Симферопольского района по ул. Белова в районе существующей братской могилы, сквер памяти...

Берега памяти iconРеферат скачан с сайта allreferat wow ua
Он полностью располагается в Южном и Восточном полушарии. Берега его омываются водами Тихого и Индийского океанов. Северо-восточные...

Берега памяти iconПрограмма тура I международ ного фестивал я циркового искусства «Звезды Солнечного берега»
К участию в 1 Международном фестивале циркового искусства «Звезды Солнечного берега» приглашаются болгарские и зарубежные солисты,...

Берега памяти iconTempora mutantur, et nos mutamur in illis
Подсистема оперативной памяти: основная оперативная память, контроллер памяти, кэш

Берега памяти iconМоя Винница
Памяти уже ушедших от нас моих друзей детства и юности,                                                                   памяти...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница


<