Его окна выходили на центральную площадь. Ее наверно нельзя было бы назвать центральной, она была не самой красивой, не самой большой она просто находилась в




Скачать 355.43 Kb.
НазваниеЕго окна выходили на центральную площадь. Ее наверно нельзя было бы назвать центральной, она была не самой красивой, не самой большой она просто находилась в
страница1/2
Дата публикации15.08.2013
Размер355.43 Kb.
ТипДокументы
uchebilka.ru > Военное дело > Документы
  1   2
Нигредо.
Часть 0

Зерно.
Его окна выходили на центральную площадь. Ее наверно нельзя было бы назвать центральной, она была не самой красивой, не самой большой – она просто находилась в центре. Глупый художник смотрел в окна, что он там забыл? Скудное, плоское небо прикрывало мертвое, сгнившее сердце города. Тускнел закат. Бледные лучи солнца отражались от неба, словно от зеркала и снова падали на землю. Однако светлее от этого не становилось. Скорей возникало лишь чувство искусственности. Словно выращивали всех под электрическим светом. Бесцветные кривые дома хаотично толкались, пытаясь задавить все на своем пути. Пыльные дороги были безлюдны. В это время было лучше сидеть дома, на улице было не безопасно. Чем ближе к ночи, тем больше бездомных собиралось у различных свалок. Темные тени ликов смерти проникали в каждый уголок района. Кровавые столкновения становились все чаще, но Сола это не касалось.

Он отошел от одного окна и перешел к другому. У второго окна стояли краски. Рядом с ними находился нож и миска, с засохшей кровью. Сол взял нож и примерился им к левой руке, которая была вся изрезанна в клочья. Пережав вены, он методично сделал несколько глубоких разрезов. Потекла кровь. Когда мисочка была наполнена до краев, он взял краски и поставил их на миску с кровью. Все это приспособление он убрал под стол в какой-то механизм.

Взгляд снова упал на стекло. На нем, на пустом, прозрачном стекле уже теплился нежный взгляд. Нет, стекло было абсолютно прозрачным, призрачным. На нем не было ничего, лишь специально тонкая пленка покрывало окно. Но глаза.

Ее зеленые глаза.

Кровь быстро смешалась с красками, в результате чего все оттенки, все цвета стали намного живее, реалистичней и ярче. Сол обмакнул свою руку в краски и стал оживлять ее образ. Тот образ, что навсегда остался с ним. Образ истинного ангела. Мазок за мазком, слой за слоем на стекле все больше и больше деталей, красота застилает ужас. Очарование закрывает отвращение реальности.

Все меньше видна грязная площадь, шелковистые рыжие волосы растворили кровь. И хотя улицу еще вполне можно разглядеть, но ее зеленые глаза не дают этого сделать. Они притягивают, манят…заманивают…утопаешь в них…на стекле только девушка. За стеклом только девушка. Да! За ним! Именно за ним, и именно девушка. Там нет крови, смерти, насилия и прочего ужаса. Всего этого вообще не существует. Не в этом мире. Не в этом мире ее глаз…

Сол упал. Кровоточащие раны уже на протяжении нескольких часов освежали, обновляли краски, чтобы те не потеряли ни единого оттенка. Алые ручейки устремились в разные стороны, словно разрывая своего хозяина. Своего раба. Сол лежал на самом краю жизни. Но Смерть не желала его видеть у себя. Не сейчас, не так легко. Он еще должен продать несколько пустых надежд. В том числе и себе самому. И Смерть с презрением оттолкнула его тело от края.

Сол перевернулся с одного бок на другой и откашлялся кровью. Вытер лицо пурпуром и медленно пополз в сторону душа. Душевая кабинка была открыта, он наполовину вполз в нее, ноги остались на кафеле. По стенке он вполз до крана и включил его. Стена холодной воды окончательно сбила Сола, и он снова отключился.

Пустая, круглая, идеально белая комната. Без дверей, без мебели. Лишь белые мраморные стены, мраморный пол, мраморный потолок. И три окна. Но окна не статичны. Они двигаются, занимают места друг друга. Центральное стало правым, левое - центральным, правое - левым. Меняются, словно играют. Пытаются запутать. Но он знает, что за одним из них спасение, за двумя остальными смерть. Они прячут заветный шарик, словно фокусник, скрывают они его от человеческого взгляда. Окошки начинают дьявольский танец, кружатся все быстрее. Они уже ведут хоровод вокруг него. Он медленно подходит к одному из окон, закрывает глаза и начинает падать в него. Падать в окно. Падать за окно. Стекло трещит, осколки режут сердце. Паденье.

На картину. Картину девушки, которая распростерла свои руки, словно ожидая его. Но образ начинает отходить, отслаиваться от холста. Девушка уже не портрет, она реальна. Она медленно, так ласково, так заботливо его обнимает. Он все больше и больше пытается зарыться, спрятаться в ней, в ее руках, в ее объятиях. Он закрывает глаза. Он отправляется за ней, за ее дивным ароматом. За шелком ее волос. В пучину красоты, сладких миров, где цвета и ароматы смешиваются, в дивное нечто. Девушка ведет его за руку, она прекрасна, немного пониже него, с черными мягкими волосами, стройной фигурой и живым голосом. Манящим, таким манящим голосом, что он готов идти за ней куда угодно. В ад, в рай. Он хочет быть с ней, с этим ангелом. Мимо что-то проплывает, и он понимает, что это его старые друзья, знакомые, родители… вся его жизнь, он бежит от всего. Прочь. Бежит за ней. Прочь от всех. Только она… никто кроме нее не оценит. Не защитит, а ему так нужна эта защита, ее защита… ее забота… ее любовь… любовь… Никто из низ не дал ее, или не мог дать… а она сможет, он точно знает… Она ведет его в рай, к спасению… к единственному возможному спасению… через ад… через его жизнь… Безмолвно, она спрашивает его, готов ли он отдать все, всю свою жизнь за нее… и он громко, во весь голос кричит: «да!!». Он готов! Готов отдать все, пожертвовать чем угодно, лишь бы никогда не расставаться с ней… никогда не покидать ее, не жить без ее объятий… не мучиться каждый день в поисках ласки. А знать, что она всегда тебя ею одарит. В любых количествах, только люби ее, всем Сердцем, всей Душой, принадлежи ей всем телом, разумом… будь частью ее, и она будет рядом. Ты сможешь ласкать ее, прикасаться к ней каждый день, и она не исчезнет словно мираж, не растает словно туман, словно наваждение. Он Любит Ее.

Любит!

Но все это лишь мечта.

Лишь сон.

Лишь…лишь… иллюзия…

Холодная, как лед.

Злая, как черт.

И…

И она растает…

Уйдет

А боль… боль останется…

Вода перестала литься, вместо воды вокруг оказался лед. Лед фантазий. Он очнулся, вмерзшим в мертвенно-прозрачную синеву, на лице плакала улыбка. Руки зажили. Он снова мог их резать и рисовать. Холод. Вокруг был холод. Его горячее сердце все активней сжималось, кровь бежала по сосудам, и лед ослабел, он начал сдавать свои позиции, в конце концов, Сол взломал свою тюрьму и выбрался наружу. Кажется, снова была ночь, наверное, он проспал целый день. Он поднялся и подошел к окну.

Встал напротив него, взял нож и ритуально вскрыл свежие раны. Алые реки снова оживили краски. И стекло продолжило покрываться ее красотой. Казалось, что стекло сияло в темноте ночи… На улице лились реки смерти, в его доме, смерть отступала пред руками художника, который отдавал своему главному творению всю свою душу, рисуя сердцем, а не руками.

Начинало светать, он был обессилен. Но остатки души требовали запаха улицы. Сладости рассвета. Глаза были опухшими и болели, руки стонали, а душа рвалась к Госпоже. Но он знал, что необходим перерыв, что вся боль приходит ночью… а вместе с ней и необходимость рисовать…

На улице он сразу уловил аромат своего сна, своего ангела, сладостный запах ее волос, нежный, почти материнский запах ее рук. Он повиновался этому наваждению.

Оно повело его тихими, чистыми улочками в неизвестном направлении, аккуратными шагами он следовал за своим безумием, немного прислушиваясь к своему сердцу, чтобы не потерять это сладкое безумие. Сола привели к дивному саду, Эдему. Он никогда здесь не был, врата рая открылись, и он вошел в них, и они тут же захлопнулись за ним, и исчезли. Он остался один в дивном саду. Нет, не один, с ним была его спасительница, его ангел. Его черноволосая, темноглазая спасительница.

В Эдеме на фоне негромко играющей приятной музыки, безмятежно пели птицы. Их дивные голоса идеально сочетались с музыкой, словно это был аккомпанемент, который играли специально для них. Зеленые деревья таили в себе приятную прохладу, воздух стоял чистый и свежий, словно только после дождя с грозой. Аккуратные тропинки были и дикими и ухоженными одновременно. Это место казалось настоящим раем.

Мягкий, дурманящий аромат повел Сола за собой, он заводил его все дальше в сад, все ближе к его сердцу. В самом центре сада была маленькая лужайка, окруженная живой и очень колючей изгородью. Но сладкий запах исходил от туда, и Сол стал пробираться сквозь шипы и колючки, изодрав всю одежду и самого себя он наконец-то увидел маленькую полянку, где ждала его Она. Плавными движениями Она подзывает его к себе, обнимает его – он очарован, он забыл все на свете. Ее руки, словно шелк, обвивают его, окружают его. Она опускает его веки, он подчиняется ей. Госпожа набрасывает шелковую ленту ему на шею, ему на сердце и ведет его за собой. Сол повинуется ей, он не знает, куда она его ведет, но он в плену. Она подводит его к воде, он слышит, как шумят волны, берет его за руку и что-то на ней режет. На само сердце вырезает свое Имя, сладко шепчет на ухо

Мой

и толкает в воду. Сол медленно тонет, теряет сознание, разум, все потемнело.

Он открыл глаза. Сол лежал на лестнице у своей квартиры. Его слегка влажные волосы скрывали лицо. Болела рука, и горело сердце. Он посмотрел на руку, на ней было вырезано Имя

Вириам

На сердце пылало то же Имя.

Он встал и вернулся к себе домой, и целый месяц заставлял себя только рисовать, ни о чем не думать, и не покидать дома, пока картина не была дописана.
***
Он отошел от уже готового портрета. Девушка занимала все окно, она словно светилась, освещая комнату, подобно мягкому свету луны. Рядом с окном, в огромном ящике лежал холст, пропитанный специальной жидкостью, состоящей из крови, слез и еще какой-то субстанции. Сол бережно снял картину за специальную заранее приготовленную пленку, не дыша, положил ее на холст и плотно закрыл ящик.

- Теперь должно пройти какое-то время. Много времени. Очень много, прежде чем все будет готово.

За месяц работы он совсем позабыл про своего ангела, и хоть она не навещала его, на сердце все с той же яростью горело ее Имя

Вириам.

Сол забрал ящик с картиной и унес его глубоко в недра трущоб, где никто не сможет найти его. Он спрятал в подвале одного из домов, который он за бесценок выкупил на аукционе много лет назад.

Через неделю он продал свою квартиру какому-то представительному человеку, который представился как Норман. Он недавно переехал в их город и собирался начать здесь свое дело. Какое именно, он не уточнил, да Сол и не настаивал.

Собрав свои вещи, и, получив хорошие деньги, Сол покидал город. Он знал, что еще вернется сюда через несколько лет, а пока… По городу растекались реки алого заката, но он знал, что когда он вернется, по городу будут течь совсем иные багряные реки.
Часть 1.

Нигредо.
- Ну что? спросил Норман… Идет

Норман был, мерзким существом, с блестящей лысой отполированной головой, которая светила, как ложная звезда в темную ночь. Его противные зубы были желтыми с какими-то темными пятнами и с огромными щелями, а изо рта воняло. Его жирные, противные руки, с огромными пальцами и наоборот маленькими ладонями, создавая иллюзию, что вместо рук и него плавники, сложно было сказать, где заканчивается один палец и начинается другой, минуя ладонь, все они плавно перетекали в кисть… Норман явно страдал излишним весом, а, откровенно говоря, был просто жирный как бык. С тупым лицом таранного типа, с отсутствующим пустым взглядом и вечно полуоткрытым ртом. И не найти казалось ему места в этой жизни, но нет он его нашел, пролез, пробился и стал торговать. А товаром его были красивые девушки. Он давал защиту, назначал место их работы, а они зарабатывали деньги своей красотой, отдавая деньги за защиту.

Машина, в которой сидели Норман Хель и шофер, была набита дымом сигарет. Душный воздух оплетал Хель. Казалось, что если проткнуть пальцем эти клубы дыма, то дырка так и останется, а не завернется каким-нибудь узором и не затянется в итоге.

- Нет, можно я отвечу в воскресение… пожалуйста, я очень прошу… плакала Хель

- Ххрр… ты знаешь, что я беру за все возможные отсрочки…

- Нет! Дайте мне эти несколько дней и все!

- Бери, у тебя три дня, здесь же, через три дня, а теперь вали!

Девушка вышла из машины, неся за собой, как фату, клубы белого дыма, развивающего на ветру, сталкивающего с мертвым воздухом и постепенно растворяющиеся в нем. Она была не очень большого роста, с темными волосами, развивающимися на ветру. Он хватал их и играл, кидал в лицо и снова уносил их назад… Ее карие глаза, казалось, светили добротой и неким светом, таким манящим и зазывающим, глядя в них нельзя было отказать. Они были полны детской наивности ранимости, граничащей с измученностью тяжелобольного человека. Она спрятала их за очками, и пошла прочь…

Район, в котором она сейчас находилась, походил скорей на заброшенный квартал, который поразила чума, нежели на живую часть города. Все близ лежащие кварталы были местом изгоев и бедняков. Власти здесь были излишни, все решало местные законы. Здесь не было хороших или плохих, здесь были свои и чужие. Постоянно происходили стычки. Это была открытая война, война кварталов, война группировок, война нелюдей За что проливалась кровь? Да не за что. Просто так… Люди постоянно умирали, пропадали без почестей или хоть какого-нибудь уважения, их просто убивали. Их выкидывали, как просроченный товар. Существование здесь было непродолжительным, мало кому удавалось дожить до счастливого конца. Людей резали как свиней, возможно, они и были свиньями. Почти никаких живых существ тут не было, пустые лабиринты улиц были отданы грязи и ветру. Как на любой войне, любому войну нужен был отдых, а лучший отдых – это в компании приятной девушке, которых и поставлял Норман. Его не трогали, а он получал деньги, за прикрытие его авторитетной спиной. Продажа самой себя без его ведома - была невозможна, он либо предлагал свои услуги, либо убирал.

Хель вышла, на набережную и пошла по ней. Грязная река, отсвечивала свинцовым блеском. Радужные бензиновые лужи играли на поверхности воды, постепенно уступая свои права стихии, но все же никак не отдаваясь ей полностью. Дома выглядели так, как будто их нарисовал плохой художник, на дешевой бумаге, их гнилой запах заставлял идти быстрее, они смотрели на нее со злобой и презрением. Серые окна были полны пустоты. Капли спадали с крыш, недавно был дождь и теперь остатки такой несокрушимой стихии, медленно сползали и падали в грязные лужи. Хель молчала, но было видно, как она говорит сама с собой, как дрожат ее губы, как она ждет ответа на свой вопрос у самой себя. Как борются ее расчетливый ум, во главе с Умной-Продажной, которая настаивает, на продажи себя, во имя сохранения жалкого существования, с душой и сердцем возглавляемой Гордой-Борющейся, хранящей ее гордость и самолюбие, которые готовы были умереть, но не потерять своего лица.

- Хочешь голодать?

- Нет, но я и не буду голодать, я найду работу.

- Когда, когда ты ее найдешь? Когда помрешь или когда будешь настолько исхудавший, что тебя можно будет показывать как урода?

- Нет, совсем скоро, я чувствую, мне повезет. Я уверена, что смогу найти, и останусь, верной самой себе, я не паду так низко!

- Хочешь есть?

- Да…

- Но еды, конечно, нет? Ехидно, заметила Умная-Продажная.

- Нет, нету, и ты это знаешь.

- И нет денег?

- Нет.

- И работы тоже нет?

- Нет…

- Но есть гордость, да глупое чувство гордость, как много ты готова потерять из-за нее? Тебя же никто не заставляет заниматься этим всегда. Пару раз, а…

- Нет!

Хель споткнулась и с ужасом заметила, что погрузилась в себя на несколько часов и что уже вечер, уже темно, а она в очках и поэтому ничего не видит, но ей это не мешало, ее тень пошла в сторону своей хижины, так и не сняв очки…

Конура, в которой они иногда ночевала, представляла собой полуподвал, заброшенный и заросший мхом. Стены были насквозь трухлявыми, можно было пальцем продавить в них дырку и посмотреть на улицу. Из ночлега веяло вечно сыростью, здесь никогда не было света, никакого солнца, только керосиновая лампа. Окна были затянуты и заколочены, стёкол не было никогда, во всяком случае, в ее память их не числилось. Кровати тоже не было, она спала на груде грязных вещей, веявших затхлостью и смрадом. На месте, где должна была быть кухня, были видны остатки костра.

Она легла, в эту грязь, не раздеваясь, она была мокрая и холодная из-за дождя, но это ее нисколько не тревожило. Хель не знала, что такое сон, а что такое жизнь, вот уже несколько месяцев все смешалось в одну мусорную свалку. И каждый раз, перед тем как оставить один мир и попасть в другой, у нее рождалась только одна мысль

так ясно

Я хочу не проснуться!

Родилась она и сейчас. И она впала в сознание, напоминающее сон. И казалось ей, что она в цирке. Но не в качестве зрителя. Она главная звезда арена, на нее смотрят сотни пар глаз, смотрят, затаив дыхание. Но она стоит, не двигаясь, она хочет пошевелить руками, но их нет, она видит только мягкую шерсть на лапках белого кролика. Она чувствует голод, видит пищу и прыгает на нее. Зал орет!

- Еще! Еще!

Дрессировщик, дает команду, и она ее охотно исполняет, получая в награду заветный кусочек. Еще и еще! Она делает все, что ей говорят. Она рада. Из ширмы достают круг, пропитанный керосином, и поджигают.

-Прыгай! Кричит хозяин.

Но она, не двигается, круг так узок, а огонь безумен. Она видит, заветное обезболивающее, спасение от голода, но не двигается.

Прыгай!

Она стоит, зал начинает кричать, ее глаза бегают, выхватывая искаженные злобой лица людей, она закрывает их, открывает, напротив нее висит потолок. И дергающийся огонь керосина, давит на нее, как пресс утрамбовывающий машины на свалке. Ее лицо липкое от пота и грязи, по шуму на улице, можно сделать вывод, что наступила пятница, у нее еще есть два с половиной дня, прежде чем она даст ответ. Хель встала, что-то одела, подошла к треснувшему, искривленному зеркалу, которое наполовину было затянуто паутиной. Существо в зеркале, не вселило в нее оптимизма, она взяла плащ и поднялась, из своего подвала во двор. Он представлял собой типичный колодец, отдающий графитовым блеском, где были смешаны деревянный и каменные дома, но граница между ними была стерта благодаря грязи и мху, покрывшим все вокруг. На крюке, вбитом в арку дома, висело тело, на которое она, наверное, и не посмотрела бы, если не та извращенная фантазия, с которой был убит этот некогда парень, лет 17. Сейчас тело представляло собой измученный и бездушный мешок, свисавший с крюка. Лицо было искажено и исполосовано болью. Его синий язык свисал изо рта, и по нему уже бегали мухи, глаза выкатились и смотрели куда-то вниз, а роговица уже отчасти высохла, его ноги, слегка касавшиеся земли, были пропитаны его же мочевиной, а под ним самим виднелась лужа из крови и мочи. Перед тем, как его повесили, над ним долго издевались, а сама казнь была крайне тяжелой. В крюке, вбитом в дом и на котором он висел, было две веревки с петлями, одна покороче, предназначалась для рук, которые были связанны за спиной, другая подлиннее, для шеи. Его руки связали за спиной и просунули их в короткую петлю. Затем шею просунули в длинную, и плавно отпустили. Вначале ему выворачивало руки, потом когда они были полностью выкручены, ему стало давить горло, не очень сильно, но воздуха ему не хватало. Расчет был настолько точен, что ногами он мог едва касаться земли. Так он промучился около часа, прежде чем умер, своей жуткой смертью. Она цинично обошла лужу и покинула двор.

В место, куда она шла, жил Сол, ее старый знакомый. Он вернулся не так давно, около года назад. Его дом лежал на окраине города в лабиринтах трущоб. И человеку не знающему дорогу, без проводника идти туда было, по меньшей мере, просто глупо. Даже если найдешь его дом, про дорогу обратно можешь забыть. Хель знала, как добраться до его обители, нужно было идти на боль. По дороги туда она снова погрузилась в спор между разумом и сердцем, между Умной-Продажной и Гордой-Борющейся. Который с каждым днем разгорался все больше и больше, разум начинал выигрывать…

- Ну, как тебе сон, никого не напоминает?

- Не твое дело!

- Мы оба знаем, что напоминает.

- Отстань, я занята! В отличие от тебя я ищу способ прожить!

- А я его уже нашла его.

- Торгашка!

- Глупая защитница, глупой гордости!

- Продажная тварь!

- Зато живая!

- Отвали от меня, шлюха!

- Кто бы говорил, мы еще посмотрим, кто тут шлюха.

Разговор прервался, Хель была вырвана из своего диалога машиной, облившей ее с ног до головы душем из грязи, но его дом был уже рядом, она быстро, пронырнула между улиц, через дворы и закоулки в самое сердце этих лабиринтов, где пряталась дверь в его нору.

Дом находился на пустоши, здесь не было растений, цветов, здесь не было ничего, даже почва под ногами была какой-то не настоящей, бездушной. Вокруг стояло много старых, заброшенных, сгоревших домов, которые пустовали десятки лет, и Сол купил их за ничтожную плату, и теперь его никто не беспокоил. У Хели были два из трех ключей от его двери. Третий замок был закрыт, только иногда, когда его желание видеть кого-либо становилось отрицательным. Она открыла верхний замок, затем нижней, толкнула дверь…

И дверь поддалась, а сердце снова вернулось к размеренному стуку.

- Как долго я тут не была, простонала Хель.

- Не достаточно долго, чтобы забыть дорогу сюда, произнес нечеловеческий голос из неоткуда.

- Сол! Где ты?

- Тут. Звучал все тот же мертвый металлический голос.

Она обернулась и увидела его. Высокое создание, которое месяцами не видело света. Лицо его было белым, и оно таяло на фоне черной одежды. Его длинные волосы наполовину скрывали его лицо. Глаза тускло светились болью в темноте его дома. Он закрыл дверь.

Хель готова была уже броситься на него, но…

- Когда ты последний раз мылась? Отрезал он своим вопросом.

- Давно…

- Иди, ты знаешь дорогу, придешь на завтрак…

- Хорошо…

Спорить было бесполезно, и она спокойно повиновалась, как кролик на арене.
***
Прохладная вода смыла грязь с нее. Капли падали, забирая с собой столько горя, закручивали его и уносили прочь в трубу. Лицо просветлело, и Хель даже смогла выдавить улыбку самой себе, стоя перед зеркалом. Когда она помылась, ее уже ждала чистая одежда, которую она с радостью одела. И прошла знакомыми дорогами в гостиную, где ее уже ждала еда, ради которой не надо прыгать в горящее кольцо и унижать себя перед сотнями людей.

Эта комната была главной во всем доме. Напротив окна висел портрет девушки. Он нарисовал его сам, вложа, как ей всегда казалось, в него всю душу…

На картине была нарисована девушка, ее прекрасные рыжие волосы падали на плечи. Руки были аккуратно сложены на коленях, ее приветливая улыбка заставляла улыбаться самому. Все в ней располагало к восхищению. Нежный свет окутывал ее, придавая ей некую святость. Эта девушка была неземной красоты. Красоты во всех ее проявлениях. Но на фоне всего прекрасно написанного портрета ярко выделялось одно - ее теплые, манящие глаза. Все было прекрасно в этой картине, но глаза, они были словно живые, именно они придавали девушки столько естественности. Хель не раз видела, как он тонул в этих глазах. Он мог смотреть в них, всячески теряя счет времени, отдавая понемногу всего себя. Никогда она не видела портрет другим, он всегда был живым. Был таким же живым, как и Сол когда-то давно. Теперь же его мертвое лицо не выражало ничего. На нем не было эмоций, никаких. Его голос всегда звучал расчетливо и холодно. Единственное, что выдавало его боль это глаза. В них виднелась бесконечная пустота, можно было потеряться в них, они были мертвы, но если ты проходил весь этот безмолвный ужас, то падал в бездну, которая превосходила все кошмары одинокой пустоты. На самом дне бездны, находился океан боли, вернуться оттуда таким же, как и придти туда было нельзя. В самой глубине Сола жила боль, передать которую просто невозможно. У него не было души, все ее он отдал девушке на картине.

Когда она вошла в комнату, он стоял к ней спиной и смотрел на портрет. Она молча села и стала жадно поедать пищу, она ела, а Сол, не обращая на нее никакого внимания, смотрел неподвижными змеиными глазами на картину. Спустя где-то полчаса после того, как она уже закончила есть, он сделал сверхусилие над собой и вышел из картины. Сол снова был тут, рядом, в двух шагах от Хели.

- Этот портрет мертв. Не убивай же и себя.

- То, что ты на нем видишь это всего лишь внешняя его часть. Я же знаю, что внутри.

Она взгляну на девушку, на секунду ей показалось, что привычное лицо девушки изменилось. На долю секунду оно стало другим. Не менее прекрасным, но совсем другим. Это было другое лицо. Сол резко схватил нож со стола и вонзил его себе в правую руку.

- Нет, он со злобой провернул нож у себя в ладони и вынул его.

Хель снова взглянула на портрет, на нем все было, как и раньше.

- Что там? Портрет в любом случае мертв.

- Нет, там жизнь… за тем, что ты видишь, сокрыта жизнь….

- Это не так. Это бред.

- Чего ты хочешь от меня? Сказал уже неживой голос, без единой нотки чего-то человеческого.

- Помощи…

- Год назад, когда я вернулся, никто меня здесь не ждал, никто не встречал меня, не обрадовался мне. Всем было наплевать. Так с чего мне теперь кому-то помогать? Я всем нужен лишь ради помощи. С какой стати?

- Потому что только так, ты можешь помочь себя…

- Я смогу дать только совет. Лишь слова…

- Да… но твои слова всегда сильные…

- Я тебя давно не видел, наверно, много чего расскажешь.

И Хель рассказала. Историю потери всего на свете, кроме гордости. Он слушал ее, но на его лице не отражалось ничего, ни сострадания, ни радости. С виду ему было абсолютно безразлично. Она видела это, но знала, что это только с виду, что внутри внимательно ее слушает и может уже знает, что ей сказать. Она хотела в это верить. Время от времени его взгляд падал на картину, и с трудом возвращался на Хель.

- И теперь я стою перед выбором: продать себе, но жить, или защитить свою гордость и возможностью умереть от голода. Помоги…

- Чем я могу помочь? Ты никогда не слушала меня, все мои советы проходили мимо, все, что я делал, шло мимо тебя и, в конце концов, мне надоело. И я ушел, ушел не поэтому, и все же… Кем ты стала без меня? Я ничем не могу помочь. Денег у меня нет, чтобы содержать тебя. Могу только сказать, что, потеряв гордость, ты, возможно, сможешь отомстить в будущем, потеряв жизнь, ты ничего не сможешь сделать. Это все, что я могу сказать, я наставляю, а ты выбираешь.

Сол отвернулся и потерялся в картине, Хель осталась одна, она не винила его, он был прав, как всегда… Она молча встала и ушла. На улице бледное солнце плавно опускалось под землю.
***
Был уже вечер, когда Хель подошла к своему дому. Покойник все так же висел, вязкий туман окутал его

- Снова прольется кровь. Он вернулся за этим? Чтобы в чужых страданиях забыть свои?

- Тебе-то что? Лучше о себе подумай.

- Ничего, наверное, мне все равно.

- Ведь ты продашься?!

- Заткнись!

Она вошла в свою конуру, упала на кресло и стеклянными глазами уставилась в пол, пытаясь отстраниться от спора. Хель начала терять сознание, от голода и усталости, когда как всегда появилась привычная мысль

так ясно

Я хочу не проснуться!

Провал. И снова ей кажется, что она кролик, и что перед ней кровавое кольцо, горящее ярким пламенем, а сразу за ним еда. Зал шумит, и она делает разгон, но перед самым прыжком, начинает упираться ногами, и прыжок получается слабым, а она начинает падать. В долину боли Сола, она летит, минуя весь ужас, который он пережил, за те несколько лет, когда искал смерти. Как он был на войне, как умирали сотни людей, а на нем не было ни царапины, как он ставил жуткие эксперименты, которые приводили к взрывам, но никогда не вредили ему. Как он разрешал проводить на себе безумные опыты, получая за них деньги. Отчаяние нарастало, и на самом дне, ее ждало боль его несчастное вечной любви. Вечной дисгармонии в самом себе. Она упала, на самое дно и с криком проснулась, валяясь на полу. Была уже суббота, где-то середина дня, так мало времени на сделку с собой. Она лежала на полу, вся мокрая от ужаса, ее глаза бегали, в попытке за что-нибудь зацепиться и зацепились. За бритву.

- Да! Это что мне нужно! К черту все!

Она схватила бритву и медленно начала резать кожу на запястье. Она разошлась, и кровь потекла к локтю. Боли не было, только небольшое покалывание. Хель с благоговеньем наблюдала за этим. Сколько наслаждения в одном простом движение. Как приятно ощущать себе Богом или хотя бы хозяином своей жизни, а не быть ручной зверюшкой. Да! Это такое наслаждение, такое чувство власти, власти над собой, над всем своим миром, над каждой его частью. Когда все в твоих руках и ничто не может уйти от тебя. Она полоснула чуть ниже, и кровь с новой силой потекла по руке. Она не спешила, она растягивала удовольствие. Вена уже была видна, было видно как глупое сердце гонит кровь по ней, удар за ударом. Вот она свобода, да, уснуть и не проснуться! Вечный сон в объятиях прекрасной смерти. Она закрыла глаза и увидела себя со стороны. Да, жалкое зрелище для тех, кто сморит сверху, но такое прекрасное изнутри. Она размахнулась бритвой, не открывая глаза, не потому что ей было страшно, просто ее уже здесь не было. Взмах, и бритва вонзается глубоко вплоть, она ударила со всей силой, так что наверно порезала сухожилие и теперь не сможет даже согнуть пальца. Но ничего нет, нет облегчения, и боль не утекает с каждой каплей крови. Ничего не изменилось. Она открыла глаза.

Перед ней стоял Сол, его ладонь была разрезана надвое, удар был очень сильный, разрез был до самой кости. Его спокойное лицо смотрело на нее, смотрело без упрека, смотрело без ничего, пустое бледное лицо живого трупа, сгнившего изнутри. Его кровь текла крайне медленно, казалось сердце давно не гонит ее.

- Я пришел, чтобы дать тебе отдать тебе кое-что. Но как выяснилось, сохранил много больше, чем планировал подарить.

В его руке как из воздуха появилось что-то маленькое. Он протянул ей.

- Это ключи от твоего нового жилища, здесь жить невозможно, если ты будешь работать, то тебе необходимо будет нормальное жилье. Квартира небольшая, но зато там есть все. Можешь ее продать, но денег ты получишь немного и жить на них долго не сможешь, но решать тебе. Он поднял Хель, взял руку и завязал ее. Кровь мгновенно остановилась, в его присутствие вообще ничего не двигалось и не жило.

- У тебя тут прямо Нигредо … сказал он под нос себе, явно не ожидая, что Хель услышит.

- Нигредо? Что это значит?

- Тебе как научно или в двух словах?

- И так, и так. Сначала по науке, потом перевод.

- Хорошо. В алхимии черный образный мир называется Нигредо, его металл - свинец. Это мир, в котором мрачно, жутко, страшно, отвратительно, уныло и тоскливо. Погружаясь в него, мы оказываемся на самом дне, в преисподней, лишенные своего "Я" и брошенные на произвол судьбы. Алхимики считали, что Нигредо составляет начальную стадию любого процесса, в котором происходит трансформация, превращение форм. Сначала все должно основательно перегнить, распасться на разрозненные частицы - исходный материал для свободного творчества созидательной силы. По мнению алхимиков, вначале все имеет привкус горечи и гнили. Всякий процесс превращения сначала ведет к распаду. В Нигредо человеку кажется, что на его глазах мир разваливается на части, особенно болезненно он переживает кажущуюся нескончаемость Нигредо. Будущее видится смутным и беспросветным, без надежды на избавление от пустоты и одиночества. Жизненный ритм сбивается, сознание опустошается. В бездонной пропасти Нигредо единственной реальностью для человека становится смерть.

- А по простому?

- Нуу, в двух словах, это тотальное и крайне длительное разложение себя, гниения изнутри, с возможным, но далеко не обязательным, перерождением в новой для нас роли. Понятно?

- Более-менее.

- Тебя проводить?

- Если можно.

- Можно.

Они вышли на улицу, где с самого утра шел дождь, тело парня все еще висело, теперь его невозможно было опознать. Оно изменилось до неузнаваемости. Эта уродливая туша стала местной достопримечательностью. Люди ходили смотреть на это произведение искусства, как в музей, наслаждаясь высотой полета мысли неизвестного творца. Которая скоро обернется куда более масштабным произведением, когда кровь уличной войны зальет огонь вражды, когда десятки людей, окажутся выброшенными из этого мира. Выброшенными на свалку за городом. Где будут гнить в мире и покое, враги и друзья вместе, как один.

Большие капли дождя медленно спускались откуда-то сверху, не неся с собой ничего. У самой земли они как будто ускорялись. Они падали и разбивались на сотни мелких капелек, которые теряли себя в общей массе воды, бездумно стекавшей по уже протоптанным дорожкам. Стекавшем также в никуда. Капельки бежали друг за другом, толкались, те, кто попроворнее, успевали скрыться, прежде чем новая большая капля упадет на них сверху и смешает их с грязью, другие же были раздавлены некой силой из вне.

Хель и Сол неспешно шли по набережной грязной речушки. Хотя был дождь, он шел темных круглых очках, он всегда ходил в них по улице, чтобы скрыть всю свою боль от других, он не любил и не умел делиться ее с другими. Хель шла, внедряясь глубоко в себя. И ведя борьбу не на жизнь… и не на смерть. Другую, понятную только ей.

- Да, он даст тебе квартиру, значит, ты будешь там работать, работать шлюхой!

- Он делает это из жалости.

- Он не умеет чувствовать!

- Но это же не может быть намеком, что я должна продаваться за деньги?

- Это он и есть!

- Я не хочу в это верить!

- Не верь дело твое, но это факт. И твое верю, не верю, ничего не изменит. Это факт.

- Нет. Я его спрошу, спрошу прямо сейчас.

Она обернулась с решительным видом к нему, но вся ее решительность пропала при одном только его виде. Рядом с ней шла пустая черная тень. Она шла одна, рядом была лишь черная дыра, несущая с собой тишину.

- Сол, зачем ты для меня это делаешь? Ты даришь мне ночлег, чтобы я могла там зарабатывать деньги продажей себя? Или ты защищаешь меня таким образом?

Он повернулся к ней, но не заметил ее. Даже сквозь очки она представляла, нет, она видела эти глаза. Он молча смотрел на нее в течение нескольких секунд, повернулся и ушел в себя полностью. Больше признаков жизни, вплоть до ее новой обители, никто из них не подавал.

Ее новая квартира была ни большая, ни маленькая, скудно обставленная, веющая холодом, очевидно, это когда-то была его квартира. Но преимущества ее были неоспоримы: она была сухая чистая, и тут можно было существовать. Хель уже хотела было начать благодарить Сола, но когда она повернулась, его уже не было, он ушел, как всегда, он сделал, что мог и остался в тени.

Она еще раз оглянулась, теперь ей некуда было торопиться. Посреди комнаты стоял старый деревянный стол, в углу располагалась кровать, пара стульев, и что-то типа комода, формальная кухня за шторами угадывалось окно. Пыли здесь не было, грязи тоже, чему она и не удивилась, здесь не было ничего и никого, только она, а так же Умная-Продажная и Гордая-Борющаяся. Они легли на кровать, Хель развязала бинт с ее руки, рука была сильно изрезана, белой и не живой. Крови не было, боли тоже. Взгляд упал на комод, где лежал бинт, который он оставил, она перебинтовала свою руку.

-Завтра, завтра, ты станешь шлюхой – напевала Умная-Продажная.

Гордая-Борющаяся молчала.

- Будешь водить сюда всяких богатых уродов, ты ведь знаешь выхода нет.

Молчание.

- Говори, тупая шлюха.

- Мне больше нечего тебе сказать, этого не будет, прошипела Гордая-Борющаяся…

- Ну конечно, мы умрем гордыми, продай конуру, поживешь еще немного.

Но ей никто не ответил, по всей комнате летала и дразнила своим присутствием только одна мысль

так ясно

Я хочу не проснуться!

Гордая-Борющаяся, уже начала терять сознание, убаюкиваясь сладкой мечтой, когда где-то вдалеке услышала резкий крик.

- Стой!

Умная-Продажная бросилась на Гордую-Борющуюся и повалила на землю. Они покатились и стали падать, провал.

- Сегодня наш кролик, все же решится на коронный номер, спрашивал Хель с язвительной улыбкой, ее владелец - Норман. Она была уже на сцене, где ревущая толпа, хотела видеть ее прыжок, прыжок в горящий обруч.

- Нет, не прыгнет кролик, крикнула она, но услышала, только невыразительный писк.

- Нет, никогда! Еще раз крикнула она, опять поймав только эхо писка, который в таком шуме могла слышать только она. Хель развернулась и спрыгнула с помоста на сцену и медленно пошла, но тут же ощутила резкую острую боль в спине и странный свист. Она свалилась с ног, ее спина была в крови, расходящуюся рану на спине оставил хлыст. Бешеные глаза дрессировщика смотрели на нее, как два оставшихся уголька, в ночном потухшем костре. Она же смеялась, и смех ее рассыпался битым стеклом и резал ему уши, он стал в бешенстве бить ее. Он бил по спине, животу, по глазам, зрители цирка-колезея находились на грани безумия, а может и за гранью, ей было уже плохо видно. Она продолжала смеяться, смотря, как все рухнуло, только от одного маленького поступка, беззащитного кролика. Угольки стали тухнуть и удаляться, холодный туман заволакивал их, все звуки смешались в шум, только звон битого стекла продолжал также ясно звучать во всей этой какофонии звуков и образов.

Когда она пришла в сознание, дождь уже гулко отбивал каждый удар ее сердца. Он бил по крыши дома, расплываясь глухим плачем по всей комнате. Она встала и оделась. Чувство голода, не покидало ее вот уже несколько дней даже во время еды, из-за чего у нее развилось постоянное чувство усталости и слабости.

- Идем устраиваться на работу? Или будем умирать здесь? Спросила Умная-Продажная.

Ответа не последовало, Гордая-Борющаяся даже не проявляла признаков жизни, возможно, она уже умерла от голода. Или дрессировщик забил ее до смерти.

- Мы идем на встречу, сказала Хель, отвечая самой себе, но скорей пытаясь привить мысль, что это только встреча и она откажется.

На улице было сыро, дождь шел все так же занудно. Небо местами серое, местами с небольшими просветлениями напоминало мраморный купол. Дома, выглядели неровными, размытыми, без четких контуров. Облезшая и выцветшая краска слезала, как обгоревшая кожа на месте ожога. Когда Хель спускалась вниз по лестнице, она была уверена, что увидит остатки повешенного, но его, конечно, не оказалось, он висел у ее бывшей конуры, как и раньше, если его не сняли ночью, но его не сняли, Хель была в этом уверена. Она вышла заранее, поэтому у нее было время побродить по городу, до того как пойти на встречу к Норману. Ее ноги свернули в первую же арку недалеко от неработающего фонтана, потом направили ее по какой-то улице, мимо заброшенного магазина, окна которого были давно выбиты, а единственными клиентами были крысы. Хель вывело ко рву, куда сбрасывали всякий мусор, в том числе и людей.

- В ближайшие дни у тебя будет роскошное пополнение. Сегодня ночью родиться много новых детей, для тебя. А завтра их сбросят в твои объятия навсегда. Они будут жить тут. Ты рад?

Но ров, ничего не ответил. И она пошла вдоль него. Различные ржавые банки чередовались со старой одеждой, иногда встречались бродяги, копошащиеся в помойке, реже трупы. Их никто не вывозил, и поэтому они гнили прямо здесь, здесь находили свое последнее пристанище. Где-то ров становился глубже, и казалось, почти уходил под землю, где-то наоборот, поднимался к самой поверхности и хлам скатывался под ноги. Канава сворачивала и Хель свернула за ней и оказалась снова у фонтана, откуда и начала свой путь. На лице не было видно ничего, спора не было. Все молчало. Она подумала, что пора идти к Норману.

На месте их встречи стояла машина. Облокотившись на нее, стоял Норман. Хель приближалась не торопясь, становясь, все осязаемее и ясней. И наконец, она приблизилась к нему, ее зеркальное лицо не выражало ничего, только искажало все вокруг.

- Да? Спросил он.

- Сколько? также машинально спросила она.

- Достаточно.

- Да.

- Садись, ты знаешь, что сегодня тебя ждет.

- Да, знаю, ответила Умная-Продажная и села в машину.
***
Когда Хель очнулась, все ее тело болело. Ночью цирк ей не снился, гордого кролика больше не было. Никого больше не было. Умная-Продажная, сыто спала, Гордая-Борющейся не было. Рядом с Хелью спал Норман, он явно был доволен этой ночью. Хель встала и подошла к окну. Окна выходили на главную площадь города, где ночью, должно было произойти новое столкновение, с новой силой, которая снова нарушит и поглотит шаткий мир, она так надеялась, что этого не произойдет.

Площадь была усеяна трупами и трупоподобными предметами. Бродяги-шакалы брели, разбирая свои трофеи. Недавно ее знакомые и просто люди, валялись кусками мяса. Вчера они были врагами и друзьями, а сегодня все они были в равных условиях, завтра все они будут валяться в канаве и гнить. Все они проиграли. На мгновение, ей представился тот висельник, улыбающийся гнилым ртом и хрипящий: «Это все из-за меня, я тут вишу, а вы там валяетесь смешанные с грязью. Глупцы!»

Они все проиграли!

А выиграл Норман, который сейчас спокойно спал в своей кровати сытый и довольный, во всех отношениях. Теперь вся власть была у него. Это стал его район. Теперь он хозяин всего. Ее хозяин. Хель прислонилась к стенке и медленно сползла по ней на пол, ее глаза ловили что-нибудь острое, но вокруг ничего не было. Взгляд упал на зеркало, где она увидела смеющуюся Умную-Продажную. Больше ничего, только ее плач и его храп, заполняли все вокруг.

  1   2

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Его окна выходили на центральную площадь. Ее наверно нельзя было бы назвать центральной, она была не самой красивой, не самой большой она просто находилась в iconГленн Доман Гармоничное развитие ребенка
Эта революция незаметно началась свыше четверти века назад. Она была самой тихой и нежной изо всех революций, но при этом самой важной...

Его окна выходили на центральную площадь. Ее наверно нельзя было бы назвать центральной, она была не самой красивой, не самой большой она просто находилась в iconСтрана победившей социопатии
Россия не всегда была социопаткой. Она была не самой приятной из европейских стран XIX века, но она была нормально малоприятной страной....

Его окна выходили на центральную площадь. Ее наверно нельзя было бы назвать центральной, она была не самой красивой, не самой большой она просто находилась в iconНаследие Поднебесной
Пекина, ее площадь 4 га. Является самой большой в мире из известных площадей. Центральную часть его занимает Мавзолей, где покоятся...

Его окна выходили на центральную площадь. Ее наверно нельзя было бы назвать центральной, она была не самой красивой, не самой большой она просто находилась в iconЭкскурсионный тур знакомтесь гуцулия
Экскурсия по городу Ивано-Франковск – «Идеальный город Ренессанса» площадь Рынок с самой красивой городской Ратушей, Вечевой майдан,...

Его окна выходили на центральную площадь. Ее наверно нельзя было бы назвать центральной, она была не самой красивой, не самой большой она просто находилась в iconВ одном прекрасном городе жила обычная девочка по имени Алиса. Она...
Алиса. Она была весёлая и умная, у неё было много друзей. Но в школе у неё была одна проблема: она никак не могла запомнить английские...

Его окна выходили на центральную площадь. Ее наверно нельзя было бы назвать центральной, она была не самой красивой, не самой большой она просто находилась в iconЗвали её Роза. Однажды она гуляла в саду и заметила кого-то за деревом....
Жила-была одна прекрасная принцесса. Она была такой красивой, что даже солнце меркло перед ней. Звали её Роза. Однажды она гуляла...

Его окна выходили на центральную площадь. Ее наверно нельзя было бы назвать центральной, она была не самой красивой, не самой большой она просто находилась в iconБиблиотечный урок "История книги" Ход урока
Удо! В неё вмещены судьбы людей, страны и города. Неживая – она живёт Немая – она говорит о разных временах, о разных судьбах. Иногда...

Его окна выходили на центральную площадь. Ее наверно нельзя было бы назвать центральной, она была не самой красивой, не самой большой она просто находилась в icon«Морской» — 15 лет!
Самой большой и элегантной художественной галерее Одессы — арт-галерее «Морская» Одесского морского порта — приспела «полукруглая»...

Его окна выходили на центральную площадь. Ее наверно нельзя было бы назвать центральной, она была не самой красивой, не самой большой она просто находилась в iconОсновы музыкальных форм в гороскопе Часть Стенограмма лекции 11. 1997
Но было уже слишком поздно и с последним словом в своей жизни "гармония" его убрали из этого мира и случилось это в Пятницу, 13-го...

Его окна выходили на центральную площадь. Ее наверно нельзя было бы назвать центральной, она была не самой красивой, не самой большой она просто находилась в iconИфигения
Было утро  черное, беспросветное зимнее утро. Ночью выпал снег и, видимо, вставший с самой первой зорей Сережа громко скреб лопатой...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
uchebilka.ru
Главная страница


<